Он сидел в кресле у окна и слушал, как дождь бьет в стекло. Это был не просто стук, а целая симфония хаоса — тяжелые, редкие капли предвестницы, переходящие в яростный, непрерывный ливень. Город за окном расплылся в акварельном пятне серого и желтого — уличные фонари тонули в водяной пелене.
Александр прикоснулся пальцем к холодному стеклу, повторив путь одной из капель. И вдруг, так же внезапно, как начался ливень, в нем что-то дрогнуло. Не боль, не тоска — скорее, смещение некоего внутреннего уровня. Шум дождя, этот монотонный, всепоглощающий гул, стал ключом, отпирающим дверь, которую он считал наглухо заваленной хламом лет.
Он не вспоминал — он очутился там.
Ему семь. Он сидит на крыльце старого дачного дома, пахнет мокрым деревом и прелыми листьями. Дождь барабанит по жестяному козырьку, а он, закутавшись в бабушкин клетчатый плед, прижимается к теплому боку спящей собаки по кличке Лорд. Он не думает ни о чем. Он просто есть — часть этого дождя, этого тепла, этого запаха безопасности. Внутри него — тихая, звенящая пустота счастья, которую не нужно ничем заполнять.
Сознание, будто пьяный штурман, рванулось дальше, не спрашивая разрешения.
Вот ему шестнадцать. Он стоит под тем же самым козырьком, но Лорда уже нет, а бабушкин плед кажется ему дурацким и колючим. Дождь — это враг, помеха. Он промок до нитки, потому что они поссорились с Катей, и он ушел, хлопнув дверью, демонстративно, по-юношески картинно. Он помнит не боль от ссоры, а яростное, физическое ощущение дождя на лице — капли смешивались со слезами злости и обиды, и он был рад этому, он чувствовал себя героем трагедии. Внутри — буря, равная урагану снаружи.
Александр в настоящем вздохнул, и его пальцы сжали подлокотник кресла. Он пытался сопротивляться, вернуться в безопасное настоящее, в свою роль солидного мужчины, архитектора, у которого все под контролем. Но машина памяти уже набрала скорость.
Вот ему тридцать. Больничная палата. За окном — тот же самый осенний дождь, но теперь его звук был похож на плач. Он сидел, держа за руку отца, и смотрел, как капли стекают по стеклу, словно спеша куда-то, пока его отец, наоборот, медленно и неуклонно уходил в никуда. В тот момент дождь стал звуком конечности, звуком прощания. Внутри него тогда образовалась пустота, но уже не звенящая, а холодная и бездонная, как колодец.
И тут, среди этого вихря образов, его сознание наткнулось на то, что он тщательно хоронил годы. Не большое горе, не яркая радость, а стыд. Мелкий, гадкий, укоренившийся стыд.
Ему двадцать пять. Он только что защитил диплом, важный, успешный. Он зашел к своему университетскому наставнику, старому профессору Громову, человеку, который в него верил больше, чем он сам. Профессор, уже тяжело больной, сидел в кресле, как он сейчас, и смотрел на него сияющими глазами. Говорил о его будущем, о таланте, о том, как гордится им. А Александр… Александр в тот момент думал лишь о том, как бы поскорее уйти на вечеринку к однокурсникам, где будет выпивка и веселье. Он торопился, отвечал рассеянно, смотрел на часы. Он не видел света в глазах старика, он видел помеху.
Он вышел от него, и на улице моросил тот самый дождь. И он, молодой, самовлюбленный, поднял воротник пиджака и пробормотал с облегчением: «Ну, наконец-то». Он не оглянулся.
Этот миг эгоизма, эта черствость — вот что выплыло теперь, через двадцать лет, с такой силой, что у него перехватило дыхание. Боль отца была чистой. Юношеская драма — наивной. А этот маленький, бытовой поступок оказался занозой в самой глубине души.
Шум дождя за окном начал стихать. Симфония хаоса сменилась на угасающий аккорд отдельных капель. Александр сидел, совершенно опустошенный этим путешествием. Он смотрел на свое отражение в потемневшем окне — седина в висках, морщины у глаз. Отражение человека, который построил карьеру, дом, но так и не построил чего-то внутри.
Он встал, подошел к книжной полке, долго искал и нашел на самой дальней полке старую, потрепанную книгу — свой дипломный проект, который когда-то с таким восторгом подписал для него профессор Громов. Он открыл ее. На титульном листе корявым, стариковским почерком было написано: «Саше. Помни, что главное — не то, что ты построишь, а то, ради кого. Твои стены должны согревать людей. Горжусь тобой».
Он никогда не читал эту надпись по-настоящему. Не видел.
Александр закрыл книгу. Дождь почти прекратился. Снаружи доносился только тихий шепот воды, стекающей по водостокам. Но внутри него наступила новая тишина. Не пустота, а тишина после бури, когда воздух чист, а земля умыта. Он не нашел прощения и не совершил открытия. Он просто наконец-то увидел всю карту своей души — не только светлые материки, но и темные, болотистые низменности.
Он подошел к телефону, подумал секунду, а затем набрал номер сына, с которым не разговаривал три месяца из-за глупой ссоры. Тот ответил не сразу.
«Привет, пап?» — донесся из трубки сонный голос.
Александр посмотрел в окно, где между туч уже проглядывала одинокая звезда.
«Ничего, сынок, — сказал он тихо. — Просто дождь прошел. Хотел услышать твой голос».
