Квадрат четвертый

волнуют. У него дочь!
– Извини, – сказала Эмма таким голосом, что было ясно – она и не думает переживать о своём вторжении. – Извини, я не хотела приходить вот так, но это была единственная возможность поговорить с тобой без лишних ушей. Ты дежурный, допуск у тебя почти нулевой, так что слежки у тебя в доме нет.
            Она говорила буднично. Слова о слежке ей были явно знакомы.
– Я спросил что ты делаешь? Я не пойду больше в лишнюю смену!
– А мне и не надо, – пообещала Эмма, – пока не надо. Завтра пришлют замену, посмотрю. Но я здесь не для того.
            Она помедлила. Слова давались ей с трудом. Только теперь Клод заметил, что она и сама бледна и явно встревожена. Это не доставило ему удовольствия. Напротив, это сжало горло. Если уж Эмма в тревоге…
            Нет! Ему нет до этого дела.
– Помнишь, – начала Эмма, собравшись, – я спросила, готов ли ты к настоящим делам?
            Это было уже интересно. Но про себя Клод уже определился.
– Нет, – сказал он резче, чем хотел. – Нет, не готов. Я не готов к делам, которые ты зовёшь настоящими. Я хожу в Приграничье на работу. Работа мне нужна для того, чтобы заботиться о дочери. Всё. Больше меня ничего не интересует. Ни разломы, ни то, кого мы встречаем, ни то, что там думает об этом Штаб! Ничего!
            Эта короткая речь далась Клоду тяжело, он запыхался, но чувствовал себя правым. Лицо Эммы же омертвело. Кажется, она не рассчитывала на такой отпор.
– Тебе же… – она споткнулась, запуталась в своих же словах, начала снова: – ты же задавал вопросы. И про будущее. Про разломы. Про Нострадамуса. И другое. И что же?
– Я отец. У меня есть обязательства. – Клод был твёрд. Эта решительность была ему нова. Он не давал Эмме ещё толком отпора, и теперь ещё подрагивало в нём это непривычное состояние. Оказывается, совсем непросто спорить!
            Даже если в тебе глубокое убеждение.
            Эмма молчала. Он никогда не видел её такой – растерянной, оторопевшей даже, потерянной. Она пришла сюда, к нему, с какой-то надеждой, тайной, может быть, за помощью. Но нет, теперь ей ясно – она не получит здесь ничего.
            Клод же даже как-то смутился от её растерянности. Он привык к тому, что Эмма не беззащитна. Но сейчас она была какая-то другая, и он впервые подумал, что ничего о ней и не знает. Даже толком сколько ей лет не знает.
– Ты прав, – наконец выдавила из себя Эмма, поднимаясь, – ты прав, извини. Нашим близким выпало жить в тяжёлые времена и мы должны защищать их.
            Нашим? Нашим близким?
            Клод дёрнулся за нею. Он не понимал, что за «нашим», но не знал как подступиться.
– До смены, – сказала Эмма глухо и пошла прочь.
            Клод победил. Клод оставил себя тем, кем видел – отцом и человеком обязательств. Он не был мальчишкой, каким всегда чувствовал, когда Эмма говорила с ним о чём-то, что видела или знала сама. Нет, он был сейчас решительным взрослым. И выбор был сделан.
            Выбор сделан, а радости нет.
– папа? – Стефа пришла тихо. Нет, она не могла прийти тихо. Неуклюжесть, дарованная болезнью, делала её шаги нервными, и спутывала даже ноги. Она не могла прийти тихо, это он ушёл куда-то в свои мысли. – Эмма ушла?
– Ушла, – подтвердил Клод, всё ещё не веря в свою победу.
– А чего хотела? – спросила Стефа. – Что-то по работе?
            Он не знал. Он не дал ей даже сказать, потому что если бы она начала говорить, он мог бы и передумать. Мог бы вовлечься в разговор, мог бы поверить в то, что она говорит. А она непременно во что-нибудь впутает.
– Да, по работе, – чужим голосом ответил Клод.– Завтра к нам выйдет новый человек.
            Стефа молчала. Он понимал – дочь ему не верит. Он бы и сам себе не поверил, если бы услышал со стороны. Но что-то надо было сказать. Что-то, кроме правды.
– Это из-за меня… – тяжёлые слова Стефы были как капли ядовитого дождя, который уничтожал в первые год после Великой Катастрофы последние запасы урожая и даже пробивал Купол.  – Из-за меня ты выгнал её. Она хотела что-то предложить тебе… попросить.
            Они никогда не говорили об этом, но Стефа ощущала. Ощущала себя обузой. Конечно, в этом не было её вины – не могло быть. Но Стефа ненавидела себя порою за то, что так слаба и больна.
            Клод утешал её. Утешал как умел – неуклюже, но искренне. Говорил, что Стефа – это самое дорогое, что у него есть, что она поправится, что Великая Катастрофа виной всему, и только Катастрофа, а не люди… и особенно не Стефа, которая  и жизни мирной-то не знала!
            Вечер был явно необычным. И позже, ложась спать, Клод понял, как же он устал. От купола, от Приграничья, от пластика, от рутины, от которой не сбежать, потому что нет иной жизни. Давно уже нет.
***
            Медленно и мрачно начинается утро. Клод встречает его без сна. Нет никакого повода не спать, но он не может спать. Что-то будет не так, если он уснёт. И он не спит. Глупо, как вся жизнь людская, но это так.
            Стефа спит крепко. Редкая удача! Она не задыхалась во сне всю ночь, не просыпалась от болей и тошноты. Спит, пусть спит.
            А на службе внезапная новость.
– Как это? – до Клода не сразу доходит смысл услышанного в дежурке. Слова вроде и понятны по одному, а общий смысл ни разу не ясен.
– Приказом Штаба. Уволена, – повторяет дежурный и непонятно, рад он или нет? нет, рад. Очень уж Эмма гоняла дежурных за сон на рабочем месте и лень.
            Эмма уволена. Уволена одним днём, приказом. Вчера всё ещё было хорошо, а сегодня? А сегодня её нет. нет её ворчания, шуток про улитку-Клода и её нет!
            Зато есть её вещи на столе. Кружка, бутылка с водой, помада, расческа, браслеты. Точно она встала и вышла на службу, и вернётся. Вот-вот вернется.
            Клод смотрит на её стол и не верит. Не может быть никакого увольнения, иначе, почему здесь её вещи?
            Последний вопрос, как оказывается, он произносит вслух.
– А кто ж её знает! Оставила значит, – для дежурного в этом нет удивления, и Клод понимает, что это означает одно – дежурный совсем её не знает.
            Надо идти, готовиться к выгрузке. В одного сегодня, но это ничего. если всё будет спокойно, то никто и не заметит. Но вчера же речь не шла ни о каком увольнении! Она сказала, что назавтра, то есть сегодня, приведут замену…
            У Клода голова идёт кругом.
            Не помня себя, он открывает её стол. В столе вещи. Резинки, заколка, блокнот, какой-то брелок – мелочевка, которая, похоже, никак не дождётся хозяйку?
            Нет, не могут её уволить!
            Клод идёт по коридорам, пытаясь найти опровержение в виде самой Эммы. Но её нет. вообще нет. в графиках, вывешенных на стенах, её имя уже зачёркнуто – значит, не шутка.
            Эмма приходила к нему накануне, искала чего-то, хотела узнать или спросить, или попросить, а теперь её нет. она уволена, она покинула Приграничье, оставив свои вещи. А он её вчера даже не выслушал.
            На душе у Клода муторно и паршиво. Злые знаки он видит в каждой оставленной Эммой вещи. Он знает её хорошо, и уверен – она бы не ушла, оставив все здесь. И потом, вчера ведь, ещё вчера, она говорила про сегодняшний день как про обыденность!
            Так почему?!
            Клод оглядывается по сторонам. Вокруг обсуждают увольнение Эммы, вернее то, что это было проведено приказом. Значит, напрямую Штабом. Значит – причина была  веская. Какая? Эмма справлялась со многими делами, координировала и выпутывалась из разных кризисов, и даже вчера всё обошлось. А теперь приказ на увольнение. Почему?
            Кое-кто с любопытством поглядывает на Клода и даже чуть громче говорит о ней. Наверное, надеются, что он прольёт свет на эту историю. Но кто бы что-то разъяснил самому Клоду?..
            Клод идёт к выгрузке на Платформу. Служба началась. В голове его бьётся мысль – тревожная, нехорошая мысль: «с Эммой что-то случилось!».
            Случилось что-то плохое, и в этом замешан Штаб. Иначе она бы вчера не пришла, не строила бы планы на сегодня, забрала бы вещи.
            Случилось, и он не знает как ему быть, ведь он обещал себе, что не вмешается ни во что, не будет искать себе приключений, ведь у него обязательства перед дочерью.
            Случилось, и он… что он может?
            Может-то он многое! Может пойти в дежурку и взять её адрес, чтобы навестить и убедиться, что она жива, как минимум. И может быть, он даже способен ей чем-нибудь помочь. Но вот хочет ли? это же Эмма!
            Эмма, которая была с ним каждую смену, прикрывала его отлучки и брала на себя ответственность. Она разбирала кризисы и даже дралась на равных, прикрывая его самого, а то и даже больше прикрывая его, чем он сам мог бы.
            Это Эмма, которая явно знает больше, чем следует, и во что-то влезла.
            Клод обещал себе не быть мальчишкой и не влезать больше в то, что его не касается, но выходя к границе, где сегодня было спокойнее прежнего, решил, что от того, что он убедиться в том, что Эмма жива и здорова, вреда не будет. по крайней мере, он успокоится.
[font="Times New