— Попробуй сделать маленький глоток, прошу тебя.
Девушка едва заметно сглотнула. Несколько капель пролились на её подбородок, но часть отвара попала внутрь. Савантей замер, вглядываясь в её лицо, ловя малейшие признаки жизни.
Прошло несколько долгих минут. Наконец, ресницы Ульки дрогнули, и она приоткрыла глаза. Взгляд был мутным, но она явно осознавала, что рядом кто‑то есть.
— Где… я… — прошептала она едва слышно.
— Ты в безопасности, — он сжал её руку, чувствуя, как в груди разливается тепло. — Всё хорошо.
Улька попыталась приподняться, но сил хватило лишь на слабый вздох.
— Пить… — еле слышно произнесла она.
Савантей торопливо поднёс к её губам ещё отвар:
— Пей, это поможет. Мама дала, она знает, какие травы лечат.
Он продолжал поить её маленькими глотками, время от времени вытирая пот со лба. Солнце окончательно скрылось за лесом, и темнота окутала шалаш. Савантей подбросил дров в огонь, чтобы тепло и свет не покидали их убежище. Он сидел рядом с Улькой, держа её за руку, и шептал слова утешения, пока она не погрузилась в тревожный сон.
Савантей проснулся среди ночи от лёгкого шевеления рядом. Он тут же приподнялся на локте, вглядываясь в полумрак шалаша. Улька стонала. Савантей с тревогой приложил ладонь к её лицу: лоб девушки пылал, губы растрескались от жара и сухости, а руки и ноги оставались ледяными.
Он торопливо достал из котомки чистую тряпицу, смочил её в прохладной воде и осторожно протёр лицо девушки. Затем аккуратно размял её холодные пальцы, стараясь согреть их.
— Держись, Улька, — шептал он, стараясь справиться с охватившей его паникой.
Савантей накрыл Ульку плащом поверх армяка, тщательно укутав ноги. Потом вскочил и вышел из шалаша.
Огонь в костре почти угас — лишь тусклые отблески тлели среди почерневших углей.
Он подбросил дров. Пламя постепенно разгоралось, озаряя тёплым светом окружающее пространство. Тихое потрескивание дров и мягкий свет пламени создавали хрупкое ощущение уюта посреди ночной тьмы. Когда огонь набрал силу, Савантей подвесил над ним котелок с остывшим отваром.
Он вновь поднёс к губам Ульки кружку с тёплым отваром.
— Попробуй выпить ещё немного.
Потом снова смочил тряпочку, аккуратно протёр ей виски, шею, запястья. Затем вновь поднёс отвар.
— Ещё глоток, прошу тебя. Ты сильная, ты справишься.
Улька слабо сжала его пальцы. Он сел рядом, не выпуская её руку из своих ладоней, и начал тихо, размеренно растирать ледяные пальцы, пытаясь вернуть к ним тепло.
Каждый рассвет Савантей встречал с тревогой, проверяя состояние Ульки. Жар то отступал, то накатывал с новой силой; девушка приходила в себя на короткие мгновения, вновь погружалась в лихорадочное забытье.
Всё это время он не отходил от неё ни на шаг. Разводил огонь, готовил отвары, поил её маленькими глотками, шептал слова поддержки. На третий день к исходу ночи жар наконец начал спадать. Улька глубоко, ровно вздохнула и открыла глаза — на этот раз взгляд её был ясным, осознанным.
— Я помню тебя… — голос был слабым, но это уже был не бесчувственный шёпот.
Он замер, не веря своим глазам, затем осторожно прикоснулся к её лбу: кожа была тёплой, но уже не пылала.
— Ты… ты пришла в себя! — в его голосе прозвучала такая радость, что Улька слабо улыбнулась.
— Да… Кажется, стало легче.
Савантей налил в кружку остывший отвар, чтобы она смогла выпить несколько глотков. Руки его дрожали от облегчения.
— Ты даже не представляешь, как я боялся… — он сглотнул, не закончив фразу.
Улька осторожно сжала его руку.
— Ты спас меня. Я чувствовала… я всё это время чувствовала, что ты рядом.
Он покачал головой:
— Это не я. Это мама и её травы. И твоё упорство.
Девушка закрыла глаза, глубоко вдохнула.
— Улька, — позвал Савантей тихо. — Слышишь? Птица поёт.
И тогда, словно в ответ, где‑то вдали раздалось робкое щебетание — первая утренняя песня. Может, это была просто птица, вернувшаяся к гнезду.
