Отвратительная история

Подлинная история, рассказанная акушеркой Аполлинарией Феликсовной Левак. Автор позволил себе лишь одну вольность: заменил грубые выражения на более пристойные.


Арон Рубинчик занимал должность заместителя директора по административно-хозяйственной части медицинского училища. Он отлично справлялся со всеми возложенными на него обязанностями, кроме одной: вместо того чтобы вывозить отходы, он сжигал хлам в единственном мусорном баке на улице, за что и получил от молодёжи прозвище «бакенщик». Потому-то едкий дым регулярно выедал глаза и затуманивал разум как педагогов, так и учащихся. Преподаватель математики, только лишь открывала весной окно своего кабинета на втором этаже, расположенного прямо над неугасимым контейнером, тут же спешно захлопывала створку. А учитель литературы, мучаясь астмой, взывала:

— Арон, ваши газы всех нас душат натурально!
— Селяви́! — отвечал хозяйственник и продолжал каждый божий день воскуривать свой ядовитый фимиам; отчего бак чадил подобно дымарю.

Рубинчик, вероятно, сэкономил немалые средства в казне медучилища, коль скоро его единожды поощрили заграничной поездкой.

— Полечу в Карловы Вары, — бравировал человек лет сорока пяти.
— От чего ты полечишь Карлову Варю? — бойкие медсёстры спрашивали с издёвкой кучерявого смуглого человека, на чьём лице красовался мясистый нос с горбинкой.
— Отдыхать буду в Чехословакии, — в очередной раз не заметив насмешку, спокойно отвечал «главный по помойке», — как его называли те же разбитные курсистки.

Арон имел избыточный вес. Был Рубинчик образцовым советcким гражданином, верящим в дружбу народов, высокие идеалы Коммунистической партии и мир во всём мире. Отличался он редким миролюбием и обладал весьма общительным нравом.

— Буду слушать Карела Готта, — хвастал Рубинчик своим собеседникам, сидя в тесной каморке, в которую частенько наведывались и запьянцовские фельдшеры — учащиеся старших курсов.

…Прошло некоторое время: минуло лето 1982 года. Загоревший и осунувшийся Арон, вернувшись из братской Чехословакии, расхаживал по коридорам медучилища в подавленном настроении. На дворе мёдом желтелась осень; листья рябин и клёнов, уподобившись красному янтарю, пламенели в лучах солнца. Арон же ходил и вздыхал. Это не всем бросалось в глаза, но те, которые замечали перемены в бакенщике, говорили о нём: «Рубинчика словно подменили!»

Он реже пускал прогульщиков в свою каптёрку. Отказывал им в удовольствии безмятежного курения сообща и, будто отгородившись от всех китайской стеной, сторонился общения. Ходили упорные слухи, что Арон влюбился и, будучи разлучённым с избранницей сердца, — томился чувством безысходности. Мусорный бак, однако, Арон аккуратно поджигал; это пристрастие не могло в нём угаснуть. Из прокопчённых дымом кабинетов неслись возгласы: «Снова этот удушливый смрад!» и «Надо с этим что-то решать!». Под «этим», разумеется, имелся в виду главный возжигатель благовонной курильницы.

Пытливые курсистки узнали об отвратительной истории, произошедшей с Ароном. О ней я расскажу толком.

Приехав в Карловы Вары, Рубинчик разместился в санаторном номере, общий балкон которого он делил с семьёй из Польши. Арон проживал в одноместном номере. Польская семья, разместившаяся в просторных апартаментах, состояла из трёх человек: супружеской пары и их пятилетней дочки. В ресторане трапезничали за низким четырёхместным столиком вместе: Арон с поляками. Однажды разговорившись, продолжили общение.

— Я люблю фильм «Четыре танкиста и собака», — как-то поделился Рубинчик с худым поляком, идущим на физиопроцедуры.
— Францишек Печка, сыгравший танкиста Густлика, мой родной брат, — обрадовал Арона поляк.
— Густлик мой любимый герой! — встрепенулся советский отдыхающий. — Подумать только, я иду на гидромассаж с братом Густава Еленя!
— Вовсе нет. Не более чем с братом киноактёра Францишека Печка, исполнившего роль Густлика, — назидательно, но с усмешкой в голосе уточнил глава польского семейства.
— То есть ваша милая дочурка… Печка?! — расхохотался Рубинчик.
— И жена — Печка, — спокойно пояснил поляк. — Во множественном числе произносится только так: Печка. У поляков такая традиция. Мы — семья Печка, а не печек.
— Вы прекрасно владеете русским языком, — изумился Арон, обращаясь к обоим супругам. Жена поляка действительно изъяснялась свободно и в знании языка ничуть не уступала мужу. — Подумать только, окончила филфак в московском вузе, — восхищённо произнёс советский отпускник. — Ай да Ядвига!

Арон немного расстраивался из-за того, что малышка Барбара не знала русского. Но чутьё подсказывало: она просто не желала говорить по-русски только когда он рядом. Девочка тут же опускала глаза, морщила лоб и упорно молчала. А поляки-то как раз болтали с Ароном охотно — и в библиотеке, и у бассейна, и в баре.

— Было бы неплохо, чтобы Барбара освоила русский язык, как папа с мамой, правда? — говорил Арон и кривил шею над ребёнком, подобно цапле, нацелившейся на лягушку.
— Было бы недурно, — кивали головами поляки.
— Я — Арон, милая, — произнёс Рубинчик. — Арон. Попробуй повторить: «А-а-рон», — мягко и чётко выговорил москвич, ободряюще улыбнувшись.
— Во-ро-на, — пробормотала диковатая девочка.
— Ничего, милая, научишься, — Арон погладил ребёнка по головке, но девочка резко отвернулась, уткнувшись лицом в ширинку брюк своего отца.

И так повторялось всякий раз: стоило Арону, встретившись с поляками, попросить девочку произнести вслух его имя. Барбара сразу же вонзалась своим личиком в пах или бедро поляка. Арон умилялся, чуть не до слёз и, почему-то, у него вошло в привычку называть Барбару — Барбариской.

— Как сегодня Барбариска купалась? — однажды поинтересовался он.
— Чего хче од’мниэ тэн движны фацет? — спросила своего отца девочка на непонятном «двинутому» Арону языке.

Поляк отвечал что-то вразумляющее дочь и при этом придавал своему лицу напускную серьёзность:

— Ние мов так о дорослых люджях, цорко.
— А ниех мние опущи зэ своя Барбариска, — спорила с родителем дерзкая девочка, жаловавшаяся тому на донимающего её москвича.

А Рубинчик не унимался:

— Говорю, милая, ты у меня выучишь русский! Твоё дело молодое, — увещевал Арон Барбару и похлопывал ту по плечику. Он не замечал странного блеска в её глазах, когда девочка смотрела ему в лицо.

Однажды, после долгой экскурсии по городу, советский курортник вошёл в прохладный холл санатория. Приметил своих соседей, оставшись невидимым для польской семьи. Супруги о чём-то напряжённо говорили, остановившись у лифтов. Барбара плакала. Рубинчик, незаметно подойдя сзади, подхватил девочку под руки. Поздоровавшись с её родителями, он громко произнёс, повернув ребёнка лицом к себе:

— А как сегодня Барбариска загорала?

Поляки мгновенно переменились в лицах, и те озарились белозубыми улыбками. Только девчурка продолжала тихо плакать.

— Отпустите Бабжу, пожалуйста, – с холодной учтивостью в голосе произнёс поляк.

Но Рубинчик строил рожицы и тряс девочку вытянутыми руками.

Однажды за столом ресторана Арон начал разговор:

— Если бы не помощь Советского правительства в прошлом году, вашу страну захватили бы капиталисты...
— Может быть, нам это понравилось бы? — Ядвига ехидно улыбнулась.
— Да, мы ничего не имели против такого поворота дел! — возбуждённо вставил своё соображение строгий пан, верный собственной привычке широко улыбаться.
— Как же так?! — возмутился Арон, — наше руководство помогло Военному совету национального спасения Польши справиться с трудной ситуацией в вашей стране. Не заступись за вас СССР, — Америка захватила бы Польшу! — возглашал Рубинчик, вилкой кромсая котлету.
— Спасибо вашему правительству, что не ввели танки, — выругалась сквозь зубы Ядвига, потягивая коктейль из трубочки.

Её муж что-то вычерчивал ножом на полупустой тарелке. Вид имел задумчивый и до поры молчал.

— Войцех Ярузельский преступник! — вдруг сгоряча бахнул поляк, всуе упомянув руководителя Польши.
— Кшиштоф! — пресекла его жена.
— Пьекельни спавач. Проклятый сварщик, — поляк вспомнил прозвище лидера государства, данное поданными из-за его привычки постоянно носить солнцезащитные очки.

Ядвига прошипела по-польски:

— Выбьер вырадженья.

Поляк хмыкнул. Повисла тягостная пауза.

— Да что вы! — смягчился Рубинчик, — приезжайте к нам в СССР в следующем году. Я вам покажу преобразившуюся Москву. Наши страны дружат, и нам ссориться ни к чему. Дружбу братских народов водой не разлить.

Позже, после обеда, во время неспешной прогулки, мысли Рубинчика вновь вернулись к произнесённым словам: «Дружба братских народов». Робкое сомнение вкралось в душу: существует ли на самом деле такая дружба? И что вообще означают эти слова — «братские народы»?

Он привычно сунул спичку в рот, заложил руки за спину и, замедлив шаг, ступил в прохладу лиственной тени.

Одним днём — в погожий четверг — советский гражданин присел на длинную скамью у входа в санаторий, минутами ранее тайно подпалив мусорный бак в ближайшем парке. Рубинчик пассивно наблюдал процесс заселения в главный корпус отдыхающих с Кубы. Впервые вблизи рассматривал лоснящихся на солнце чернокожих аборигенов Острова Свободы: мужчин и женщин. Он праздно озирался по сторонам и приметил польскую пару, загружавшую дорожные сумки на колёсиках в багажник такси, припаркованного у второго корпуса санатория.

«Куда это они собрались с такими огромными сумками, за сувенирами?» — шелохнулось в сознании Рубинчика. Он и подумать не мог, что поляки уезжают, освободив свой номер. И вдруг услышал: «Тато, патш, горилэ, макаки!»

Рубинчик, бросив взгляд вправо, увидел на дальнем краю своей лавочки — Барбару. Та, нарядно одетая и с ярким большим бантом в русых уложенных волосах, заливалась звонким смехом и указывала пальчиком на чернокожих кубинцев. Негры теснились у автобуса и не замечали крикливую девчурку, а ребёнок сообщал отцу:

— Тато, правда, горилэ з макаками!

Поляк, услышав зов дочурки, неспешно направился в её сторону — к той самой лавочке, на которой и сидел Арон. А он, поелозив своим толстым задом по скамейке, придвинулся к Барбаре и взял её за руку. Девочка встала, выпрямившись перед ним. Улыбнувшись, она взглянула москвичу в лицо.

Пироман начал проповедь:

— Милая, не надо показывать пальцем… и… — Рубинчик запнулся, подбирая слова. — Это просто некрасиво, понимаешь?

Барбара крутила головой, сдерживаясь от смеха. Всё её внимание было сосредоточено на кубинских туземцах. Негров, похожих на мандрил, — с их широкими переносицами, большими ноздрями и пухлыми губами, — маленькая полька вживую видела впервые. Кожа кубинцев отливала бронзой и блестела под солнцем.

— Нельзя, моя Барбарисочка, людей называть гориллами, — выписывал Рубинчик. Он, быстро скользнув взглядом, заметил приближавшегося Кшиштофа, но продолжал давать наставления малышке. — Будь умницей!

Отец же Барбары, подойдя, встал за спиной ребёнка.

Девочка, не видевшая своего родителя и рассерженная тем, что Арон помешал ей повеселиться над чернокожими кубинцами всласть, заговорила с