приходили, — объясняет Сашка, протягивая коробочку. — Ну как, договорились?
Мальчик берёт коробочку, вертит в руках, проводит пальцем по гладкой поверхности. Потом кивает — коротко, решительно:
— Договорились.
Я, не дожидаясь дальнейших переговоров, протягиваю ему букет тюльпанов:
— Поставь, пожалуйста, в воду. Они завянут, если оставить их просто так.
Он берёт цветы, слегка недоумевая, но тут же находит выход:
— У нас есть ваза на кухне. Поставлю туда.
Разворачивается и уходит вглубь квартиры, оставив дверь приоткрытой. Мы с Сашкой переглядываемся — в его глазах пляшут смешинки, а я чувствую, как внутри растёт тревожное ожидание. Где‑то там, за закрытыми дверями, живёт моя Таня — и до неё осталось несколько шагов, но эти шаги кажутся бесконечными.
Из глубины квартиры доносятся приглушённые звуки: мальчик ставит вазу на стол, открывает кран, наполняет её водой. Потом возвращается, вытирает руки о шорты и бросает нам:
— Ну, всё.
Его тон не терпит возражений — он уже ощущает себя полноправным участником сделки. Сашка протягивает ему руку:
— Молодец. Держи слово.
Он вкладывает свою ладошку в его ладонь. В этом простом жесте — вся важность момента: он теперь хранитель тайны, и это придаёт ему значимости.
Выходим на улицу. Время тянется, как резина. Сашка нервно поглядывает на часы, а я не могу оторвать взгляд от подъезда.
И вдруг — вихрь. Девушка проносится мимо, словно порыв ветра. Сашка первым узнаёт её:
— Вот она!
Таня останавливается, крутанувшись на месте. Она изменилась — стала взрослее, стройнее, но глаза те же: ясные, с искоркой. Улыбка — как солнечный луч.
— Вы так и будете стоять? — Сашка выводит нас из оцепенения.
Таня переводит взгляд на него:
— Я сейчас! Через пять минут здесь будет мама. Нам надо уйти раньше.
Она исчезает в подъезде, а я чувствую, как внутри всё сжимается от ожидания.
Таня
Влетаю в квартиру. Новый шок: мой братишка, вечный «стукач», вдруг заявляет:
— Я маме ничего не расскажу, что к тебе два парня приходили.
Смотрю на него в изумлении:
— Что случилось?
— Они мне обещали динамик на велосипед, — поясняет он, и в его голосе — торжество.
А, ну тогда понятно. Кидаю масло в холодильник и мчусь к выходу.
— Скажи маме, что у меня консультация по литературе! — кричу уже из подъезда.
Лифт ползёт вверх — возможно, в нём мама. Бегу по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Сердце стучит в такт шагам: «Скорее, скорее, скорее…»
Через минуту я уже внизу. Мотоцикл уносит нас прочь. Наконец я выдыхаю и прижимаюсь к Ване. Его руки обнимают меня, и я чувствую, как уходит напряжение, как будто он забирает все мои тревоги. Сашка высадил нас у ресторана и уехал.
Мягкий свет. Музыка, едва уловимая, как шёпот.
— Ты хочешь кушать? — спрашиваю.
Он смеётся — и этот смех согревает меня изнутри. Тянет за руку:
— Пойдём.
Мы садимся за столик. Он что‑то заказывает, но я не слышу — я смотрю на него. На то, как он улыбается, как морщится, вспоминая что‑то смешное, как его глаза светятся, когда он говорит.
Он рассказывает о своём "Буране". О нём пока нельзя говорить, но я уже знаю, что Иван в составе группы разработчиков космического корабля многоразового использования. От услышанного я перестаю есть, прошу рассказать подробнее, но он мотает головой и переводит разговор на меня. О моей жизни он знает из писем, но сейчас ему важно услышать всё вживую.
— У меня ещё один экзамен послезавтра, — говорю я. — А потом я поеду в деревню.
— Я приеду послезавтра, — обещает он, и в его взгляде — твёрдость. — Покажешь город?
— Только приезжай пораньше, чтобы днём погулять, — прошу я, и сама не замечаю, как делаю ту самую «просящую мину», над которой он всегда смеётся.
Он передразнивает меня — и мы оба хохочем.
Отказываюсь выпить за встречу. Тогда он встаёт, уходит — и возвращается с кульком шоколадных конфет. Таких, какие папа привозил из Москвы.
— Детям — конфеты, — улыбается он, и в этой улыбке — весь мир.
Сердце щемит от нежности.
За окном — гроза. Молнии рвут небо, дождь стучит по стёклам, а мы будто над тучами, где всегда светит солнце
Когда ливень стихает, мы выходим. Улица превратилась в реку. Лужи — как озёра. И вдруг — я взлетаю. Ванины руки подхватывают меня, и я оказываюсь в его объятиях. Он несёт меня бережно, словно я — самое ценное, что у него есть.
На остановке он ставит меня на землю:
— Танечка, милая моя, последний автобус уходит через десять минут. Мне надо на него успеть. Ты доедешь сама?
— Конечно, — отвечаю я, прижимая к груди конфеты.
Захожу в троллейбус. Он машет рукой.
Пока еду в троллейбусе, сжимаю в руках кулёк с конфетами. Решение твёрдое: отнесу их Розке, потом — домой. В голове навязчиво крутится придуманная легенда: «Я на консультации». На консультации конфеты не раздают. Это глупо, но ложь уже обросла коростой — отдирать больно.
Розка открывает дверь.
— Роз, Ваня приехал! — торопливо делюсь новостью.
— Знаю, — отвечает она просто.
Я спотыкаюсь об это короткое слово и холодею от ужаса.
— Знаешь?! — Кулёк с конфетами валится из рук, но заботливые руки подруги вовремя подхватывают его.
— Что это у тебя? — любопытствует она. — Ух ты… «Мишка на севере»… Можно? — Она уже шуршит обёрткой.
— Роз… — шепчу, цепляясь за её взгляд. — Говори. Пожалуйста.
Она вздыхает.
— Ты ушла. Через два часа пришла мать Зумки. Попросила проводить её к тебе.
— Зачем?!
— Зумку домой забрать, — поясняет Розка. — Я с ней пошла. Зумка дождалась пока мы уйдём, тихонько вышла из моей комнаты, где пряталась все это время, побежала к себе домой. Не продумали мы этот момент...
Розка сокрушенно покачала головой.
— Пришли к вам. Тётя Валя просит позвать Зумку. Твои удивляются: «У нас её нет». Она показывает записку. Мама читает и спрашивает: «Почему в Нижнекамск? У нас там нет родни».
Я слушаю, а внутри — медленный распад. Каждое слово — удар молотка по стеклу, которое ещё держится, но уже трещит.
— Потом она спросила про тебя, — продолжает Розка. — Твои сказали: «На консультации». Мама что‑то заподозрила. Позвала братишку. Начался допрос.
— Он раскололся? — спрашиваю, хотя уже знаю ответ.
— Тань, он держался, — спешит оправдать его Розка. — Но твоя мама … Она как следователь. Прерывала на полуслове, задавала один и тот же вопрос, ловила на мелочах. Меня допрашивала — я твердила, что ничего не знаю. Мне было проще, я и на самом деле ничего не знала. А он… Он не выдержал.
Я сползаю по стене, чувствуя, как пол уходит из‑под ног.
— И?
— Сказал всё. Про парней с цветами, про динамик, про то, что ты ушла. Папа засмеялся. Мама заплакала. Тётя Валя хотела в милицию. Папа посоветовал ей сначала домой сходить.
Мне хочется исчезнуть. Раствориться в воздухе, чтобы не было этого стыда, этой лжи, этого страха. Я врала, потому что правду никто не хотел слышать. Теперь ложь обернулась бумерангом, и он бьёт точно в сердце.
Поднимаюсь, будто сквозь вязкий туман.
— Тань, конфеты? — Розка держит кулёк, как спасательный круг.
— Оставь себе, — бросаю, не оборачиваясь.
Ноги не идут, а плетутся, каждый шаг — будто через свинцовую воду. В голове — белый шум. Я знаю, что ждёт: крики, упрёки, слёзы. Но теперь я готова. Сердце каменеет. Я превращаюсь в ту, кем меня назвали год назад. В ту, у которой на всё есть ответ. В ту, которая больше не будет врать.
Мама кричит, голос дрожит от гнева и боли. Братишка смотрит виновато, но я не злюсь на него. Он просто ребёнок, попавший в водоворот взрослых страстей.
— Да, он приехал, — отвечаю ровно.
— Да, он любит.
— Да, я соврала.
— Больше не буду.
— И я выйду за него замуж.
Папа смеётся. Этот смех — как глоток свежего воздуха. Он не злой, не насмешливый, а… Мама замолкает на полуслове, будто её выключили. Начинает говорить о «ужасах семейной жизни», о необходимости учиться, получать образование. Я не понимаю, почему нельзя учиться, будучи замужем. Я вообще ничего не знаю — и горько плачу. Мама замолкает. В комнате повисает тяжёлая тишина. Больше никто не говорит со мной.
На следующий день — солнце. Оно светит так, будто вчера не было ни грозы, ни ливня, ни слёз, ни лжи. Птицы поют, ветер играет с листьями тополей. Жизнь продолжается.
Зумка отделалась легко. Её мама, видимо, выдохнула, когда нашла дочь, и даже обрадовалась, что не пришлось звонить в морг. Мы сидим с подругами, вспоминаем вчерашний хаос и смеёмся. Смеёмся над своими страхами, над нелепыми совпадениями, над тем, как серьёзно мы всё воспринимали.
Вдруг понимаю: это и есть жизнь. Не трагедия, не катастрофа, а череда моментов — страшных, смешных, нелепых. И после каждого можно встать, встряхнуться и пойти дальше.
А конфеты… Они так и остались у Розки. Может, когда‑нибудь я заберу их. Или нет.
На следующий день я сдаю экзамен по литературе. В домашней библиотеке нет книги, которую бы я не прочла, и сейчас каждая строчка, каждый образ всплывают в памяти, словно всегда ждали этого момента.
Экзамен принимает комиссия: три преподавателя и директор. Я знаю свой билет, отвечаю уверенно, но чувствую, как под ладонью дрожит край стола. Взгляд Маргариты Алексеевны — внимательный, чуть прищуренный. Она дослушивает и вдруг спрашивает:
— А в каких произведениях русских классиков XIX века раскрывалась тема «маленького человека»?
Я делаю вдох. Гоголь, Чехов — имена ложатся в ответ, как камни в мостовую. Вижу, как расслабляются её плечи, и понимаю: получилось.
— Пять! — громко объявляет директриса.
Гордая за меня Людмила Дмитриевна ласково смотрит мне вслед.
Выхожу из школы, и солнце... оно ручьями льётся с крыш домов на плечи прохожих — такое яркое, что кажется, будто весь город сегодня празднует со мной. А потом вижу его — у подъезда, на лавочке. И всё остальное сразу становится неважным.
Ваня.
Она идёт, и счастье будто просвечивает сквозь неё — как свет сквозь тонкий шёлк.
Иногда мне страшно:"Ну почему так! Я же без нее ... ну словно мамино вязание без спицы, не будет её и всё распустится."
Обнимаю её осторожно.
— Выполнишь обещание? — шепчу, касаясь губами её виска. Она замирает на миг, потом поворачивается ко мне, и в глазах — будто солнечный блик.
— Конечно. А ты сомневаешься? — и улыбается так, что внутри всё переворачивается.
Мы идём по Лермонтова, сворачиваем на Чехова.
Солнце пронизывает листву, и пятнистые тени дрожат на её щеке и волосах, будто живые. В воздухе пахнет нагретой пылью и
