чуть‑чуть — свежескошенной травой из сквера. Она рассказывает о чем-то интересном и важном для нее. А значит и для меня. На тротуаре — тень от решёток оград, словно нотные линейки. Тени от лип ложатся поверх, словно ноты. И я вдруг слышу, как звучит этот день: высокий, звонкий, как скрипка.
Она идёт рядом, рассказывает, как сдавала экзамен. Я улыбаюсь, вспоминаю себя в школе. Математика мне давалась легче, чем литература. А она… Она пишет так, что её письма я читаю, как поэмы.
— Ты не слушаешь меня! — капризно надувает губы Таня. — О чём ты думаешь?
О чём я думаю, ей лучше пока не знать. Мои мысли могут испугать её. Она — тургеневская барышня: возвышенная, одухотворённая. Страсть ей пока неведома. Когда‑нибудь я разбужу в ней огонь. Она поймёт, что такое вулкан, пожирающий меня изнутри: при виде её красиво очерченных губ, озорных глаз, завитка волос на шее, натянутой футболки на упругой груди.
Я резко выдыхаю — воздух рвётся сквозь сжатые зубы. Она смотрит на меня. Похоже, начинает понимать. Понимать, как тяжело мне справиться с желанием овладеть ею.
Шаг. Ещё шаг. Мы на маленькой тенистой улочке. За её спиной — густая тень кустов, запах влажной земли и жасмина. Случайные прохожие здесь не ходят. Никогда.
Не могу. Больше не могу.
Рывок — и она в моих руках. Тело бьёт дрожь, будто я схватил оголённый провод. Её губы — горячие, солёные от пота. Целую, как утопающий глотает воздух. Чувствую, как под моими пальцами вздрагивает её шея, как напрягаются мышцы спины.
Остановись.
Но руки уже скользят вниз, к краю футболки, к тёплой впадине между рёбрами…
Вдруг — резкий толчок. Она отталкивает меня, будто обожглась. Глаза чёрные, злые. Молчит, но в этом молчании больше слов, чем в крике.
Пальцы дрожат, когда она поправляет футболку. Ткань шуршит слишком громко в этой тишине. Один шаг назад. Второй. Третий.
И она исчезает в сумраке, оставив меня среди кустов, где ещё пахнет её волосами.
Таня
Дома я разбираю письменный стол: тетради в одну стопку, книги — в другую. Мысли — в третью. Не получается. Они путаются, наплывают одна на другую.
Что это было? Страсть?
Вспоминаю его лицо в тот момент — не жадное, не хищное. Испуганное. Как будто он сам не ожидал от себя такого.
Комнату привела в порядок. А мысли — нет. Впервые задумалась о своих чувствах к Ивану. А он ведь никогда не спрашивал, люблю ли я его. Ему всё равно? Или он просто уверен, что люблю?
И вообще, может, в его понимании любовь — одно, а в моём — другое?
Во время ужина мне объявляют: завтра я с дядей еду в деревню.
Признаться, я думала, что деревни мне не видать, как оборотной стороны луны. Но когда я приезжаю туда, всё становится понятным. В городе родители целый день на работе. Здесь я под жёстким контролем дедушки. Меня никуда не выпускают из дома.
Беру с полки "Войну и мир". Наташа Ростова — моя ровесница. Её мир полон музыки, чувственности, влюблённостей. Она бежит к матери, делится секретами, ищет совета.
Мне некому рассказать о Ване. Читаю о Болконском — умном, сдержанном, любящем. В нём я вижу черты Ивана. Но потом — о Курагине. Его страсть без границ, желание получить всё и сразу.
«А в Иване — что?» — думаю, закрывая книгу.
Проходит несколько дней. Я уже легла спать, когда услышала стук в ворота, которые запираются на ночь. И голос Маринки, зовущей меня.
Дедушка тоже слышит. Встаёт, идёт к воротам. Через некоторое время возвращается, наклоняется надо мной и тихо спрашивает:
— Ты не спишь?
— Нет ещё.
— К тебе две девочки пришли, хотят что‑то передать. Выйдешь к ним?
Я киваю. Встаю, наскоро одеваюсь. Выхожу в сопровождении дедушки.
Маринка и Надя окружают меня, взволнованно щебечут: им надо завтра рано уезжать, нужно попрощаться. Я слушаю, ничего не понимая. Дедушка немного слушает и заходит в дом.
В этот момент Маринка резко дёргает меня за руку, тащит в сторону от дома. В темноте проявляется до боли знакомый силуэт.
Иван шагает ко мне — быстро, почти бегом. Обнимает так, что хрустят рёбра. Вжимаюсь лицом в его грудь, вдыхаю запах пота и табака. Его пальцы путаются в моих волосах, гладят, как будто пытаются запомнить каждую прядь.
Хочу сказать что‑то — но слова тонут в биении его сердца. Оно стучит так громко, что, кажется, слышит вся деревня.
Тут я слышу шаги за спиной. Меня хватают и тащат домой.
Я без сил падаю на постель, плачу без слёз.
— Бессовестная! — слышу в свой адрес от тёти Лизы. Слово впивается в сердце, будто жало.
В то лето мы больше не увиделись. Только иногда по ночам мне чудился его шаг за окном — быстрый, нетерпеливый. Но когда я подбегала к стеклу, там была лишь тень тополя, качающаяся на ветру.
