Карабкаясь вверх, он выбрался из тени скал, перебрался по зубчатому хребту — и взмыл в воздух. Сначала тяжело, с хриплым взмахом, будто стонала сама плоть его крыльев. Потом — быстрее, легче, как призрак над миром.
Он пронесся над берегом, раскинув тень на скалы, и направился к далеким огонькам города.
Энаэль не шевельнулся.
Он уже знал, куда пойдет тварь. И знал, что это ее последняя охота.
Берег встретил их гнилым запахом водорослей и ночной сыростью. Под скалами плескалась вода, а над головой нависала тьма, в черной глотке которой терялась пещера. Энаэль коротко кивнул — туда.
— Мы тут, — пробурчал один из солдат и остался в лодке, обняв весло, будто оно могло защитить.
Второй отводил взгляд от скал, будто надеялся, что, если не смотреть — ничего и нет.
Энаэль молча проверил снаряжение. Боевые серпы — острые, чуть изогнутые, как улыбка мясника. Кинжал с камнем душ — тускло поблескивает в ножнах за голенью. Ремни на груди — старые, обтертые, но надежные. Маленькие кармашки хранят то, что может убить или спасти. Или и то и другое. Он склонился к своему сундучку — походному, выношенному, как часть плоти. Наемник узнал его по виду — те, что носят лекари, только Энаэль был далеко не лекарь.
Изнутри — флаконы. Один из них словно дышал. Наемнику показалось, будто изнутри ползет дымок — или пар, или страх, — но он не стал спрашивать. Энаэль сунул его в набедренную сумму, затем достал факел, примотанный к внутренней крышке, и матушку — железную сферу на тонкой серебряной цепи, с травлеными рунами и запахом ладана. Пристегнул ее к поясу сзади, чтобы болталась между лопаток.
— Идем, — бросил он наемнику и, не оглядываясь, двинулся к скалам.
Каменные уступы были влажны и скользки, но Энаэль двигался уверенно. Он знал, куда идет. Знал, что внутри пещеры будет узко, сыро, и пахнуть будет смертью.
Высота метров двадцать, не выше башни. Но ветер с моря делает путь предательским. Каждый шаг — как сделка с бездной: оступись, и она примет. Наемник пыхтел сзади, но не отставал.
Мысли Энаэля были отточены, как его оружие.
Тварь вышла на охоту. Найдет кого-то — шлюху на пирсе, пьяного матроса, дурака с запоздалой прогулки. Всегда кто-то есть. Всегда. Люди — легкая добыча. Особенно ночью.
Он сжал рукоять серпа на поясе. Это раздражало. Не смерть. Глупость.
Пещера приняла их тяжелым смрадом. Как если бы сама земля начала гнить изнутри. Воздух был вязким, как прогорклый жир. Факел Энаэля бросал дрожащие отблески на каменные стены — влажные, покрытые плесенью и жилками извести. Пространство не уходило вглубь — оно скорее оседало, как гнилой зуб, вниз и вбок, в натужный полукруг, где у дальней стены темнел альков.
Альков… если бы в Бездне были спальни, они выглядели бы так.
Гнездо, словно свитое из оскорблений. Ветки — черные, надломленные. Клоки мокрого тряпья. Засохшая глина. Все переплетено, склеено, свито с какой-то маниакальной настойчивостью, будто само чудовище пыталось подражать людям, и вышло… это.
Между ветвей торчали кости. Мелкие, обглоданные, словно детскими челюстями. Здесь не жрали — здесь царапали, грызли, тянули. Вон — ребро, а рядом — фаланги. Вот — запястье. А вон… рука. Целиком. Вплетенная в гнездо, как будто специально. Пальцы изогнуты, будто все еще сжимают воздух. Ниже — челюсть, с парой зубов. Ни одного целого черепа. Только обломки.
Наёмник замер в нерешительности, но Энаэль не остановился.
В гнезде… шевеление.
Зверята. Мелкие, с вылупившимися глазами, без голоса, но с раскрытыми пастями. Шерсть клочками, кожистые перепонки, дрожащие конечности, слишком тонкие, чтобы не ломаться. Они вжимались в угол, прячась от света, от огня, от самого факта присутствия чего-то чужого.
Беззвучный крик множества ртов. Мир, в который им не следовало рождаться.
Энаэль смотрел на них без жалости. Словно на насекомых. Он понимал, что их мать вернется.
Обязательно. Он знал законы охоты. А когда вернется…
Он поправил серпы на поясе.
Цепи щелкнули, прикрепляясь к рукоятям серпов. Энаэль привычным жестом проверил натяжение — как будто привязывал к рукам саму смерть. Из сумы он достал два флакона. Стекло было горячим на ощупь, дымилось едва уловимым паром, изнутри будто что-то дышало. В одной руке — стекло. В другой — оружие.
Стригой не шла и не ползла — рухнула в пещеру, словно сама тьма решила вернуть себе утраченный кусок. Ее крылья, кожистые и местами прорванные, сложились с хрустом. Мышиная морда с перекошенным ртом и черными, словно промасленными, зрачками повернулась в их сторону. В пещере стало тесно. Стало жутко.
Она ощутила угрозу. Почуяла. Придя защищать. Но не пищу. Хищники. Угроза. Боль.
Энаэль не шелохнулся.
Он вытащил пробку из первого флакона, и свет вспыхнул — тусклый, багровый, как свет погибающей звезды. Флакон полетел по дуге — в гнездо.
Всплеск. Треск. Горение.
Саламандров яд вырвался наружу, как зверь, и впился в выводок. Зверята, не умеющие кричать, изгибались в беззвучной агонии, пока рубиновое пламя не пожрало их до самых костей. Вонь в пещере стала ужасающей.
Стригой закричал — не звуком, но телом. Она метнулась вперед — Энаэль уже швырял второй флакон.
Попадание — в морду. Яркий свет вспыхнул, и зверь дернулся, забившись в судорогах. Слепота.
А затем — сталь.
Серпы полетели вперед — вырванные цепями из хватки рук, но в следующий миг уже возвращенные.
Танец: сталь по коже, по мышцам, по сочленениям крыльев. Кровь — густая, темная, как болотная смола — брызгала по пещере, по стенам, по самому Энаэлю. Он крутился, уклонялся, уходил в кувырки, нырял под удары.
Стригой билась, хлопала крыльями, пытаясь раздавить его или сбить с ног, но Энаэль знал ее движения — предугадывал, как знающий игру заранее угадывает следующий ход.
Позади — наемник, попытался вступить в бой. Копье — в морду, в бок. Но зверь дернулся. Не вовремя.
Глухой толчок. Бок чудовища, рваные крылья, размахи — Варт пошатнулся, оступился, и тяжесть удара вынесла его из пещеры. За спиной завизжали цепи, но было поздно.
Он падал — прочь, вниз, туда, где скалы и ночь. Где море, что поглощает без следа.
Стригой, ослепленный, израненный, все еще ведомый яростью и страхом за мертвое потомство, рванулся к выходу. Его тело, огромное и изломанное, протиснулось к краю пещеры. Он ощутил запах свежего воздуха, услышал всплеск — падение. Наемник Варт, сброшенный в бойне, разбился о скалы. Его тело на мгновение мелькнуло в лунном свете — и исчезло в волнах, под крики солдат, в отчаянии разглядывающих тьму у берега.
Но стригой не успел вырваться.
Серп Брабасса, вспыхнув серебром в отблеске огня, вонзился между его лопаток. Энаэль схватил цепь
обеими руками, натянул. Затрещала рвущаяся плоть. Сапоги заскользили по влажному полу, но он удержался. Он вгрызался в монстра всей своей яростью, всей хладной решимостью инквизитора.
Еще один флакон — в ладонь. Пробка сорвана зубами. Метание.
Пламя вспыхнуло в полете — осветило холку, шерсть, обуглило ее, искры закружились в воздухе, как демоническое кружево. Тварь завыла без звука. Ее клыкастая пасть хрипло открылась, глаза — пустые, молочные, не видели, но чувствовали боль, страх и конец.
Она рванулась еще.
Морда высунулась из пещеры, затем плечи, грудь. И — прыжок. Последний, обреченный. Но серп все еще держался в ее спине. И за цепь все еще держался человек.
Энаэль не отпустил. Он не знал, как падать, но знал, как умирать. И если сегодня смерть должна была прийти — то не одна.
Их тела сорвались с уступа и полетели. Стригой, крылья которого несли не силу, а обугленную тряпь. И человек — обвитый цепью, упрямый, холодный, немой.
Соль, ветер, пена. И море сомкнулось.
Удар о воду был подобен грохоту расколовшейся гранитной плиты.
- Никто бы не выжил, - потрясенно протянул один из солдат в лодке. Второй молчал, будто язык проглотил
от шока.
Они сидели в лодке не шелохнувшись, будто боялись потревожить серебро водной глади. Круги на воде исчезли. Будет ли рад, лорд Виман Бейлон, сэкономить тысячу золотых?
Соленая вода взметнулась фонтаном — и из нее, захлебываясь всплыл Брабасс.
Рваные ремни, дымящиеся ожоги на коже, кровь, смешанная с гарью и морской пеной.
Солдаты вздрогнули от неожиданности, отпрянув от бортов, едва не перевернув лодку. Придя в себя, помогли выбраться из воды. Один схватил под руки, другой за пояс. Плеск воды, скрежет досок под тяжестью, и вот он уже на дне судна — мокрый, окровавленный, но живой. Ни слова.
Лодка развернулась к берегу.
Они гребли, бросая взгляды — быстрые, беспокойные, полные чего-то больше страха. Они, возможно, впервые поняли, кто перед ними. Не просто человек с клинками. Не просто инквизитор. Эти взгляды не требовали слов: в них — та самая резкая тишина, которая бывает в присутствии тех, о ком ходят шепоты. "Демоны Истины", говорят в казармах, запинаясь. Те, кто вершит суд не во имя закона, а во имя чего-то более древнего.
Брабасс не смотрел на них. Он лежал, вцепившись в край лодки, медленно приходя в себя.
[b]Луна уходила за
