всплеснулась вода в кадке.
— Хочешь, покажу живую рыбу? — вырывается неожиданно. Сам не знаю, зачем это говорю.
В кадке — мой утренний улов.
— Опусти руку. Поймаешь.
Она медлит, потом медленно погружает ладонь в воду. Рыбка ускользает, а она смеётся — звонко, как ребёнок. Я тоже опускаю руку. Но ловлю не рыбу — её пальцы. Она вздрагивает. Смех замирает, губы приоткрываются. Они так близко, что я чувствую их тепло.
И тогда накрывает лавина. Страсть сметает всё: разум, осторожность, страх. На миг мы перестаём быть двумя людьми — мы одно целое, пульсирующее, горячее. Но в этом вихре я вдруг вижу её глаза — расширенные, испуганные. И это отрезвляет, как удар.
Дальше нельзя.
Если я не остановлюсь сейчас, потеряю её навсегда. Её доверие. Её любовь. То, что дороже любого желания.
Поднимаю её на руки — осторожно, будто держу что‑то хрупкое, бесценное. Несу в комнату, укладываю на кровать. Сажусь рядом, всматриваюсь в её лицо, словно пытаюсь запомнить каждую черту на всю жизнь: ямочку на подбородке, которую так хочется целовать, изгибы пухлых губ — теперь чуть дрожащих, прямой тонкий носик, высокий лоб, на который упал непослушный локон.
— Я уезжаю завтра, — говорю тихо. Отпуск заканчивается.
Она резко поворачивается. В глазах — боль, острая, как лезвие.
— Уже? Так скоро?
— Я не буду писать письма, — выдавливаю из себя. Каждый слог — как гвоздь в ладонь. Как удержаться, чтобы не схватить её, не впиться в эти губы, которые так близко? Я схожу с ума.
— Я не люблю писать письма. Но буду присылать телеграммы. Целый год. А потом… следующим летом приеду.
— Следующим летом, — повторяет она шёпотом, эхом моих слов. — Я закончу девятый класс. А я… я буду писать тебе. Часто. За тебя и за себя.
И тут я сдаюсь. Хватаю её за талию, прижимаю к себе, целую — долго, жадно, как утопающий хватается за воздух. Пью её, но не могу насытиться.
Это сладкая мука — быть рядом и знать: скоро придётся отпустить.
Таня
Какая безумная ночь… Ещё сутки назад моя жизнь была простой и понятной: школа, книги, домашние дела. А теперь — хаос.
Ваня смотрит на меня, и в его глазах что‑то ломается. Лицо искажено, будто он борется с невидимым противником. Я не понимаю, что происходит, но чувствую: это не просто страсть. Что‑то глубже, страшнее. И от этого — больно. Не мне. Ему.
Я хочу отступить, но он ловит мой взгляд и держит, как пойманную птицу. В его молчании — целая буря: желание, страх, нежность, отчаяние.
— Ты… — начинает он и замолкает. Слова застревают в горле, как острые камни.
Я протягиваю руку, касаюсь его щеки. Кожа горячая, пульсирует под пальцами. Он вздрагивает, закрывает глаза. В этом жесте — вся его беспомощность.
«Он боится», — осознаю я вдруг. Не меня. Себя. Того, что чувствует.
— Мне нужно время, — шепчу я. — Я не успеваю… за тобой.
Он кивает, не открывая глаз. Пальцы сжимают мою ладонь так, что почти больно. Но это не угроза — мольба.
В тишине слышно, как стучит его сердце. Или моё? Уже не разобрать.
Ваня
Она говорит «время», а я чувствую, как оно рассыпается в прах. Каждая секунда — как нож. Хочу прижать её к себе, впечатать в себя навсегда. Но боюсь сломать. Она же хрупкая, как первый лёд.
Смотрю на её руки — тонкие, с голубыми ниточками вен. Они дрожат. Или это мои дрожат?
— Я не умею медленно, — вырывается у меня. — Ты — как пожар. Я сгораю и не хочу тушить.
Она улыбается. Не губами — глазами. В них — смесь страха и восторга. Как у ребёнка, который впервые увидел море.
— Научись, — говорит тихо. — Пожалуйста.
И я сдаюсь. Потому что «пожалуйста» из её уст — сильнее любого приказа.
Мы сидим на полу старого дома, прижавшись друг к другу. За окном — рассвет. Первые лучи пробиваются сквозь щели, рисуют на её лице причудливые узоры. Она похожа на древнюю богиню, сошедшую с фрески.
— Знаешь, — говорю я, — в детстве я боялся темноты. А теперь боюсь света. Потому что он покажет, как сильно я тебя люблю.
Она не отвечает. Просто кладёт голову на моё плечо. Её дыхание — тёплое, ровное — становится моим ритмом.
Где‑то поют первые петухи, просыпаются люди. Но здесь, в этом доме, есть только мы. И время, которое наконец перестало убегать.
Таня
Он говорит о страхе, а я понимаю: это и мой страх. Страх того, как легко я растворяюсь в нём.
Его слова — как камни, брошенные в озеро. Каждый оставляет круги, которые расходятся всё шире, задевая что‑то глубоко внутри.
«Как он может любить меня?» — думаю я, разглядывая свои руки. Обычные. С неровно подстриженными ногтями, с царапиной от садовой работы.
Но он смотрит на них, как на чудо. Проводит пальцем по ладони, целует каждый палец. И я чувствую, как тает лёд, сковывавший сердце.
— Я никогда не была красивой, — вырывается вдруг.
Он резко поднимает голову. В глазах — изумление, почти гнев.
— Глупая, — говорит твёрдо. — Ты — как рассвет. Никто не спрашивает, красиво ли солнце. Оно просто есть. И без него мир серый.
Я смеюсь. Сквозь слёзы. Потому что в этот момент верю. Не ему. Себе. В то, что могу быть такой — нужной, любимой, настоящей.
За окном — утро. Настоящее. С птичьими трелями, с запахом свежескошенной травы. С ним.
И я знаю: даже если всё рухнет, этот рассвет останется со мной. Навсегда.
