Всё началось с ангела в паутине. Он висел под потолком в углу нашей «хрущёвки», сделанный мамой из сахара и белка для украшения торта. Отсырев, он так и застыл на своей ниточке – полупрозрачный, с одним крылом, в цепких шелках, сотканных пауком по имени Анатолий, которого я мысленно считал хранителем нашего дома. Ангел был моим талисманом. Пока он висел, ничего страшного не могло случиться. Так мне казалось.
Был 1978 год. Мне шесть. Мой мир пах мятной жвачкой «Взлётной», пылью после просеивания муки и вечным ароматом тушёнки, который въелся в стены от прошлых жильцов. Он состоял из звуков: бодрый голос диктора из тарелки радиоприёмника, скрип двери лифта, который вечно застревал между этажами, и заветный перезвон бутылок в сетке-авоське, означавший, что папа, наконец, дома.
Папа пах ветром, табаком «Беломорканал» и чем-то металлическим с завода. Его руки были шершавыми, исцарапанными, но когда он брал меня на плечи, я был королём, правящим с высоты видом на серые дворы-колодцы. Мы с ним строили замки из спичечных коробков, а по вечерам он, щурясь от усталости, читал мне «Маленького принца». Он говорил: «Главного глазами не увидишь, Серёж. Зорко одно лишь сердце». Я верил.
Но был и другой звук. Тяжёлый, неуверенный шаг по лестнице. И запах – едкий, чужой, запах «бормотухи» и пота. Это был дядя Володя, папин начальник с завода. Его приход был похож на внезапное затемнение. Воздух вымерзал. Мама, вся состоящая из острых углов и тихих вздохов, превращалась в тень, бесшумно ставящую на стол закуску. Папа, мой сильный папа, сгибался, голос его становился приглаженным, подобострастным.
«Серёжа, иди в свою комнату», — говорила мама, и в её голосе была не просьба, а приказ. Я шёл. Но не играть. Я садился на коврик под ангелом, обнимал колени и слушал. Сначала — громкие, натужно-весёлые тосты. Потом — папин голос, в котором появлялась трещина. Потом — громоподобный, утробный голос дяди Володи. Он говорил о плане, о дисциплине, о том, кто кому и чем обязан.
В тот вечер всё было иначе. Голос дяди Володи не гремел, а шипел, как раскалённый металл, опущенный в воду. Я прильнул к щели.
«…понимаешь, Володя, ты у меня в долгу. Как в шелковом. И пора бы уже…»
Папа что-то пробормотал. Его голос был тихим, съёжившимся.
«Что? Не слышу!» — рявкнул дядя Володя, и я вздрогнул, даже сидя за дверью. Послышался стук – он бил кулаком по столу. «Я тебя из грязи в князи вытащил! Ты забыл, как тебя после института никто брать не хотел? А я взял! А ты теперь…»
Я не выдержал. Я подкрался к серванту, где между баночками с гуталином и коробкой ниток лежала моя самая большая ценность – хрустальная призма от старого бра. Я поднял её к глазу. Весь мир преломился. Прямоугольник кухни, искажённый, пополам, а в нём – огромное, красное, перекошенное лицо дяди Володи. И рядом – маленькое, бледное, размытое лицо отца. Это было заклинание. Если смотреть через хрусталь, всё становится ненастоящим, искажённым, как в кривом зеркале. А значит, не может причинить боль.
Я так увлёкся, что не заметил, как дверь на кухню распахнулась.
«А это что ещё за шпион?» — дядя Володя стоял в дверях, его фигура заполнила весь проём. От него пахло перегаром и злобой.
Я опустил призму, пытаясь спрятать её за спину.
«Показывай!» — его рука, большая, как лопата, вырвала хрусталь из моих пальцев. Он посмотрел на неё с презрением. «Хлам какой-то».
И он швырнул её об пол.
Звон был негромким, но пронзительным, как крик. Хрусталь не разбился на осколки, а раскололся на две неровные половины, лежащие на полу, как разбитое сердце.
Всё замерло. И в этой тишине я услышал, как папа тихо сказал: «Володя Николаевич, это просто ребёнок…»
Дядя Володя повернулся к нему. «Воспитывать надо лучше. А то вырастет мразью».
И тут случилось то, чего я не мог представить даже в самом страшном сне. Мой папа, мой титан, мой король, опустил голову. Он не сказал ни слова. Он просто стоял, смотря в пол, на эти две половинки хрусталя. А на его щеке, в морщинке у глаза, дрожала и переливалась одинокая, предательская слеза.
Я смотрел на эту слезу, и во мне что-то умерло. Не просто вера в чудо. Умерла вера в него. В его силу, в его неуязвимость. Ангел в паутине бессильно крутился от сквозняка. Заклинание не сработало. Хрусталь не защитил. Сердце оказалось слепо.
Дядя Володя, удовлетворённый, ушёл, грузно ступая по лестнице. Мама молча принялась подметать осколки. Папа продолжал стоять, как столб, вкопанный в пол.
Я подошёл, поднял одну из половинок призмы. Она всё так же преломляла свет, но теперь искажала всё вдвойне. Я посмотрел через неё на отца. Его фигура дробилась, ломалась, распадалась на части.
Он наконец поднял на меня глаза. В них была невыносимая мука, стыд и мольба.
«Сынок…» — начал он.
Но я не дал ему договорить. Я повернулся и ушёл в свою комнату. Я забился в угол, под ангела, и зажмурился. Я ждал, что папа войдёт, возьмёт меня на руки, скажет что-то, что всё исправит. Но дверь не открывалась.
А утром я проснулся от тишины. Выходной, а в квартире было пусто. Я вышел в коридор. Папины сапоги, всегда стоявшие на видном месте, исчезли. Исчезла и его рабочая куртка.
«Папа уехал в командировку», — сказала мама. Голос у неё был плоским, как стена. Она не смотрела на меня. «Надолго».
Я подошёл к окну. Во дворе никого. Только ветер гонял по асфальту обёртку от той самой мятной жвачки. Я посмотрел вверх, на ангела в паутине. И вдруг понял. Это не ангел. Это просто засохший кусок сахара. И паук Анатолий – не хранитель, а просто паук, ткущий свою сеть для мух.
Я влез на стул, дотянулся и сорвал ниточку. «Ангел» упал на пол и разбился на мелкие сладкие осколки. Я растёр их ногой по линолеуму.
С тех пор прошло сорок лет. Я стал психологом, работаю с детьми. И когда ко мне приводят мальчика с пустыми глазами, который пережил нечто подобное, я всегда вспоминаю тот вечер. Я вспоминаю, как хрусталь раскололся на две части. Одну из них, самую острую, я ношу в себе до сих пор. А вторую, в тот день, унёс с собой мой отец. И мы так и шли по жизни – два половинчатых человека, неспособные сложиться в целое, искажающие реальность друг для друга. И всё, что осталось от того мира – это сладковато-горький привкус детства на губах, похожий на вкус сахарного ангела, смешанного с пылью.
