планеты в виде круга, левая сторона которого напоминает молодой месяц.
Это «Планета обезьян» Пьера Буля. Приведу отрывок, когда главный герой впервые встречается с представительницей обитающих на Планете обезъян людей:
«Я уже хотел поддразнить его, как вдруг увидел женщину, стоявшую прямо над нашими головами на скалистом обрыве, с которого низвергался водопад.
Никогда не забуду впечатления, произведенного на меня этим зрелищем. При виде сказочной красоты сей дочери Сороры, представшей передо мной в сверкающей радуге брызг под кровавыми лучами Бетельгейзе, у меня перехватило дыхание. Это была, несомненно, женщина, скорее даже юная девушка, если только не сама богиня гордого потока.
Совершенно нагая, она не таила своих дерзких чар перед ликом чудовищного солнца: единственным нарядом ей служили довольно длинные, ниспадающие на плечи волосы.
Разумеется, мы не видели женщин два долгих года, и нам не с кем было ее сравнить, и тем не менее никто из нас не счел себя жертвой миража. Мы сразу поняли, что у этой незнакомки, неподвижно замершей на скале, подобно статуе на пьедестале, была самая идеальная фигура, какую только могли бы себе представить скульпторы Земли. От восхищения мы с Левэном боялись вздохнуть, и даже сам профессор Антель, как мне кажется, был растроган.
Чуть пригнувшись, с устремленной к нам грудью и слегка отведенными назад руками, она стояла там словно ныряльщица, готовая кинуться в воду, и казалась столь же изумленной, как и мы. Сначала я был так поражен, что не
сразу разглядел ее детально: меня загипнотизировал общий абрис ее тела. Лишь несколько мгновений спустя я осознал, что она принадлежит к белой расе, ибо кожа ее казалась скорее позлащенной, чем смуглой, что она
довольно высока — впрочем, не слишком — и очень стройна. Затем я увидел ее чистое лицо — лицо, которое может присниться лишь в самом чудесном сне...
И наконец, я встретился с нею взглядом.
В это мгновение внимание мое было напряжено, присущая мне наблюдательность была обострена до предела, и — я содрогнулся. Ибо в ее взгляде я прочел нечто совершенно необычное. Мы ко всему готовились,
стремясь к столь удаленным мирам, но сейчас я не мог понять, а тем более определить, в чем именно заключалась эта странность. Я чувствовал только, что наше восприятие реальности диаметрально противоположно. И это не
зависело от цвета ее глаз, хотя серый цвет их имел довольно редкий на Земле оттенок.
Странность заключалась в их выражении. Они были пустыми, в них отсутствовала всякая мысль или чувство, и они напоминали мне глаза одной несчастной умалишенной, которую мне пришлось когда-то видеть.
Но нет! Это не были глаза умалишенной! В них было нечто более страшное, чем безумие».
А вот другая история, которой я делился на ночь глядя с со-лагерниками.
Ставшая уже тогда легендарной книга «451 градус по Фаренгейту» Рэя Брэдбери.
Впечатляющее начало:
«Жечь было наслаждением. Какое-то особое наслаждение видеть, как огонь пожирает вещи, как они чернеют и меняются. Медный наконечник брандспойта зажат в кулаках, громадный питон изрыгает на мир ядовитую струю керосина, кровь стучит в висках, а руки кажутся руками диковинного дирижёра, исполняющего симфонию огня и разрушения, превращая в пепел изорванные, обуглившиеся страницы истории.
Символический шлем, украшенный цифрой 451, низко надвинут на лоб, глаза сверкают оранжевым пламенем при мысли о том, что должно сейчас произойти: он нажимает воспламенитель — и огонь жадно бросается на дом, окрашивая вечернее небо в багрово-жёлто-чёрные тона.
Он шагает в рое огненно-красных светляков, и больше всего ему хочется сделать сейчас то, чем он так часто забавлялся в детстве, — сунуть в огонь прутик с леденцом, пока книги, как голуби, шелестя крыльями-страницами, умирают на крыльце и на лужайке перед домом, они взлетают в огненном вихре, и чёрный от копоти ветер уносит их прочь».
Иногда (под настроение) нравилось мне кидать понты пересказом детектива «Я разукрашу твоё личико, детка» Карло Мандзони.
Особо впечатлял следующий отрывок:
«Мне, конечно, не очень понравилось, что этот тип собирается ткнуть меня в спину пистолетом. Я выбрал место попустыннее, внезапно развернул «блимбуст» поперек улицы, резко затормозил и выскочил из кабины. Незнакомец не успел даже снять ногу с тормоза, как я очутился рядом.
— Малютка, — говорю. — Проваливай отсюда да побыстрее. — Сую руку в карман и не нахожу пистолета. Забыл дома. Подымаю глаза и вижу, что эта скотина целится своей пушкой в мой галстук «Неотразимый удар». Так он мне всю красоту попортит! Недолго думая, сую указательный палец левой руки в ствол, и в ту же секунду этот тип нажимает спусковой крючок.
Но пуля не вылетела, палец, как пробка, закупорил дуло. Правой рукой я изо всех сил дернул этого наглеца за левое ухо и начисто его оторвал. Подлый скот застонал от боли и выронил пистолет. Я рукояткой огрел мерзавца по голове и он сразу затих. Ухо я сунул в карман и попытался вытащить палец из дула. Не идет, да и только. Хороший компот! Времени-то в обрез. Дуарда ждет не дождется, а я тут валандаюсь».
Но самым хитовым стал шутливый рассказ, составленный из фамилий хоккеистов (увлечение хоккеем достигло в 70-е годы прошлого столетия невероятных масштабов):
«Не помню какого Численко, но был Понедельник. Был Зимин Морозов. А может дело было в Мартинец.
Просыпаюсь утром: во рту Сухи, а по кровати Клапачи бегают.
Не хочется ни Блинова, ни Киселёва. Хочется Красницкого.
Надел свои Коноваленки и Поспишил в магазин, а там как раз Третьяка ищут. Спрашивают, почему я такой Синявский.
Врезали одну Ромишевску — Мальцев. Врезали Вторыгин — Мальцев, но Трошкин Лутченко.
Врезали Третьяк — Хорешевски...
Тут вижу: Бабич. Спрашиваю, как звать, а она «Марьямакки».
Я к ней: «Дайнанен, Дайнанен», а она мне «Недомански!».
Я её хвать за Кохту, потом за Лифковец, а потом и за Белоножку, а она «Милтон, Милтон!».
Тут прибегает не то Майоров, не то Старшинов с Репсом на поводке. Спрашивает: «Холичек тебе надо!».
А я ему: «А тебе Холичек?».
Он меня — бац — по Рожину. У меня вот такая Фарда вскочила!
Тут начался Махач.
Я ему ка-а-ак Ляпкин по Сопелкину, аж глаз у него Тикал-Тикал и стал Черны. Я его Валтанен через Тумбанен и на Глинку.
Тут прибежал его друг Карлсон, который на Стрёмберге стоял, и потом они ещё долго меня Колотов и Долбоносов...».
Но мне нравилась эта романтика...