"взрослого отряда", решил не спешить домой. Вместе с товарищами они отправились встречать рассвет. Ушли подальше от лагерных корпусов, нашли укромное место, развели свой небольшой костерок. Запах дыма смешивался с ароматом печеной картошки, а смех и анекдоты разносились по утреннему воздуху.
Наконец, они направились к Днепру. Рассвет уже наступил, но небо было затянуто серыми тучами, и солнца так и не показалось. Старший пионервожатый, с присущей ему строгостью, приказал всем возвращаться в лагерь. Но Дима, почувствовав внезапное желание побыть одному, решил немного побродить по острову.
И тут, как это часто бывает, природа напомнила о себе. Диме сильно приспичило по небольшому делу. Можно было, конечно, сделать это прямо здесь, где он стоял, но по острову еще бродили редкие пионеры и комсомольцы, и Дима не хотел привлекать к себе лишнего внимания. Он огляделся, выбрал направление к дальним кустам и решительно направился туда. "Вряд ли кто-то захочет идти так далеко", – подумал он, предвкушая уединение.
Буквально в метре от него, среди густой зелени, лежали… пионервожатый и наша вожатая, С-р Т. В. Они были почти без одежды и, казалось, «согревали друг друга» в утренней прохладе. Диму прошиб холодный пот. Жутко стало не от увиденного, а от осознания своего положения. Уйти сейчас – значит, выдать себя, показать, что он их видел. А облегчаться на ходу, в спешке, означало обрызгать себя с ног до головы.
Вожатые, кажется, тоже были не готовы к такому повороту событий. Они замерли, притихли, и в этой неловкой тишине, казалось, ждали, когда Дима закончит свою «экзекуцию». Диме же казалось, что он стоит там неимоверно долго, словно время растянулось до бесконечности. Непонятно было, кто из них больше опешил – он сам или эти двое, застигнутые врасплох.
Через какое-то время Дима почувствовал, что они понемногу начинают отползать, пытаясь, видимо, как-то исправить ситуацию. Тогда и он, осторожно, стал медленно продвигаться в сторону кустов, чтобы как можно дальше удалиться от этого места. Но кустами оказались заросли крапивы. Себя Дима, к счастью, не обрызгал, зато изрядно обжёг один, весьма деликатный, фрагмент своего тела.
На следующий день Дима уехал домой. Тех вожатых он больше уже никогда не видел. А с тех пор, когда он заходит в кустики, чтобы справить нужду, он обязательно смотрит вокруг. А вспоминая последний восход солнца в лагерях, он невольно вспоминает и тот жгучий ожог.
Лагерный туалет
Лагерь "Солнышко" был местом, где детство расцветало под жарким летним солнцем, но даже в этом раю были свои "темные уголки". Одним из таких был туалет. Он, как и положено, стоял где-то на отшибе, подальше от жилых корпусов, чтобы запахи не омрачали безмятежность отдыха. Деревянный, с двумя половинками – для мальчиков и для девочек – он начинал свою жизнь в начале смены как неприступная крепость. Стенка между половинками была наглухо закрыта, словно граница между двумя враждующими государствами.
Но проходило всего пять дней, и крепость начинала давать трещину. Буквально. В стене появлялась дыра – неровная, зияющая, но открывающая взору запретный и неимоверно интересный мир. Мир, где можно было подглядывать. Конечно, увидеть девочек голыми было невозможно – их спасали стенки кабинок. Но то, что не удавалось увидеть, дорисовывало наше бурное воображение. Мы, мальчишки, часами могли простаивать у этой дыры, пытаясь уловить хоть какой-то намек на тайную жизнь противоположного пола.
Иногда за этим занятием нас заставал вожатый. Тихий, как тень, он подкрадывался сзади и, не говоря ни слова, давал смотрящему под зад ногой. Это было больно, обидно, но, как ни странно, не отбивало нашей охоты. Наоборот, каждый такой "пинок" лишь добавлял адреналина и делал запретный плод еще слаще.
Туалет в народе имел множество имен. Мы называли его "бар", "тубзик", а иногда, с особым цинизмом, "кафе "три струйки"". Каждое название вызывало свои ассоциации, свои истории.
Однажды, ведя в кабинках особо умную беседу о смысле жизни и предстоящих дискотеках, мы услышали странный шум. Он доносился из дамской половины и напоминал, будто в туалет зашёл слон, чтобы справить нужду. Струя была настолько громкой и мощной, что казалось, будто кто-то пытается смыть целый водопад.
"Ничего себе, девочки дают," – прокомментировал один из моих товарищей, с восхищением прислушиваясь.
"Ну, мы же – девочки, куда вам, мальчикам, до нас," – донеслось с другой половины туалета, и этот ответ был настолько уверенным и дерзким, что мы были посрамлены. Казалось, они превосходят нас даже в таких, казалось бы, мужских делах.
Но мы, мальчишки, не привыкли сдаваться. Недолго думая, я приволок в туалет огромный камень, который нашел неподалеку. С размаху я бросил его в дырку. Раздался глухой удар, и на мгновение шум прекратился.
"Ничего себе, кто-то из мальчиков сходил," – донёсся голос какой-то девочки, явно впечатлённой.
"Ну, так, мы же – мальчики, куда вам до нас, девочкам," – гордо ответил я, чувствуя себя настоящим героем. С высоко поднятой головой я вышел из туалета, оставив позади своих товарищей, которые, вероятно, тоже пытались придумать что-то подобное. Как потом оказалось, этот "слон" был всего лишь уборщицей, которая решила помыть пол из шланга, включив воду на полную мощность. Наша гордость была основана на недоразумении, но это уже другая история.
А ночью, когда лагерь погружался в сон, выходить из жилых корпусов было строго запрещено. Поэтому мы, мальчишки, пользовались ведром, которое стояло возле двери в палате. Дежурный должен был утром его уносить. Это называлось "разливное пиво навынос". И хотя это было не так романтично, как наблюдать за дырой в туалете, ночной поход к ведру имел свою особую атмосферу – шепот, страх быть
обнаруженным, и ощущение тайны, окутывающей ночной лагерь.
Эти туалетные истории, как и многие другие, стали неотъемлемой частью нашего лагерного детства. Они были наполнены детской непосредственностью, любопытством и стремлением к приключениям, даже в самых обыденных местах. Туалет, этот скромный деревянный домик на отшибе, стал для нас настоящей сценой для игр, испытаний и первых уроков жизни. Он был местом, где рождались шутки, где проверялась дружба, и где воображение рисовало самые невероятные картины. И хотя вожатые пытались пресечь наши "исследования", они лишь подстёгивали нашу изобретательность.
Помню, как однажды, после очередного "пинка" от вожатого, мы решили устроить диверсию. Сговорившись, мы собрали все пустые бутылки из-под лимонада и, дождавшись ночи, пробрались к туалету. Аккуратно, стараясь не шуметь, мы начали бросать бутылки в дырку, надеясь, что шум испугает девочек и заставит их прекратить свои "непотребства". Но вместо испуга мы услышали звонкий смех. Оказалось, девочки тоже не дремали и решили, что это мы, мальчишки, пытаемся их разыграть. Так началась настоящая "бутылочная война", которая закончилась лишь с первыми лучами солнца, оставив после себя горы битого стекла и море смеха.
А еще был случай, когда мы решили устроить в туалете "концерт". Вооружившись палками и пустыми консервными банками, мы начали стучать по стенам, имитируя барабанную дробь и гитарные рифы. Получилось довольно шумно, и вскоре к нам прибежал дежурный вожатый. Он был очень зол, но, увидев наши счастливые лица, не смог сдержать улыбки. Он сказал, что мы талантливые музыканты, но что туалет – не лучшее место для репетиций.
Эти воспоминания, хоть и кажутся сейчас наивными, хранят в себе тепло и беззаботность лагерного детства. Туалет, этот простой деревянный домик, стал для нас символом свободы, дружбы и первых самостоятельных шагов в большом мире. И даже спустя годы, вспоминая лагерь "Солнышко", мы не можем не улыбнуться, думая о наших туалетных приключениях. Ведь именно такие моменты делают детство по-настоящему незабываемым.
Спокойной ночи, Родина
Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в оттенки апельсина и малины. Воздух был напоен ароматом сосновой хвои и дымка от костра. На главной поляне лагеря "Энергия" начиналась вечерняя линейка. Под звуки бодрого лагерного оркестра, который, казалось, сам был наполнен энергией юности, стройными рядами выходили отряды. Каждый шаг был выверен, каждый пионер стоял ровно, предвкушая торжественную часть.
Первым делом, как всегда, звучал призыв главного пионера каждого отряда: "Равняйсь-смирно-наш девиз!" И тут же, словно эхо, разносилась по поляне их собственная, неповторимая речёвка. У пятого отряда, например, это было: "Кто не горит - тот коптит, да здравствует пламя жизни!" Слова звучали гордо, наполненные юношеским задором и верой в свои силы.
Затем главный пионер, сжимая в руке значок своего отряда, бежал к высокому флагштоку, где уже стоял дежурный пионервожатый. С чувством выполненного долга, он выкрикивал: "Пятый отряд на линейку построен, рапорт сдал пионер С." И, не теряя ни секунды, стремительно возвращался к своему строю.
Когда все отряды сдали свои рапорты, наступил черед дежурного пионервожатого. Его речь была кратка, но содержательна: он подводил итоги дня, отмечал успехи и, конечно, напоминал о правилах. Затем, под торжественную музыку, лучшие пионеры, те, кто проявил себя наилучшим образом, торжественно опускали флаг лагеря.
И вот, кульминация вечера – вечерняя речёвка. В "Энергии" она была особенной, наполненной любовью к Родине и предвкушением нового дня: "Над лесом ночь спускается, ребятам спать пора, спокойной ночи, Родина, до нового утра!" Слова звучали слаженно, искренне, и казалось, что весь лагерь, от мала до велика, сливается в едином порыве.
Но, как это часто бывает в детском лагере, не все подчинялись установленному порядку. Половина лагеря, та самая, что всегда искала приключений, отвечала совсем иначе. Их речёвка была дерзкой и полной озорства: "Над лесом ночь спускается, вожатым спать пора, а детям разрешается беситься до утра!" Этот вариант, как правило, звучал громче и задорнее, вызывая улыбки на лицах тех, кто разделял их бунтарский дух. И если такой "несанкционированный" хор становился слишком уж громким, всех нарушителей ждало наказание – лишний круг по лагерной территории после линейки.
Но самая настоящая анархия царила в нашей палате. Когда вечерняя линейка заканчивалась, и все расходились по своим местам, мы, пионеры палаты №7, начинали свой собственный ритуал. Вместо официальной речёвки, из нашей палаты доносилось нечто совершенно иное, что-то вроде: "Я хочу быть кисою, кисою-собакою, где хочу написаю, где хочу - накакаю!"
И, как по волшебству, в этот момент в палату вбегала наша вожатая, Анна Петровна. Ее лицо, обычно строгое, сейчас выражало крайнее негодование. Она была уверена, что застанет нас в самом разгаре безобразия. Но, к ее вечному разочарованию, она обнаруживала нас всех в глубоком, мертвецком сне. Глаза были закрыты, дыхание ровное, никаких
