Если существует закон подлости, то он непременно прописан в правилах дорожного движения где-то между пунктом «не обгоняй на повороте» и «пропусти пешехода». Звучит он так: «Чем значимее событие, к которому ты опаздываешь, тем более экзотическую и беспомощную форму примет твоя поломка».
Мы опаздывали на собственную серебряную свадьбу.
Тридцать лет вместе. Дети, внук, друзья — все должны были собраться в нашем саду под старым дубом. А мы застряли на проселочной дороге между бескрайним полем подсолнухов и таким же бескрайним чувством собственного бессилия.
Наш автомобиль — не просто автомобиль. Это был ЗАЗ-968, он же «Запорожец», он же «Ушастый», он же — в рамках нашего семейного фольклора — «Зеленый Феникс». За двадцать лет совместной жизни он глох, дымил, сыпал запчасти на асфальт, но мы его неизменно воскрешали. Он был частью семьи, ее капризным, но верным металлическим членом.
И вот теперь, когда от его благоразумия зависело все, он решил не просто сломаться. Он решил устроить перформанс. Из-под заднего сиденья, где располагался его сердце-двигатель, пошел не дым, а густой, душистый пар, пахнущий вареньем и стариной. Казалось, он не сгорал, а перегревался от волнения.
— Ну что, — сказала моя жена Лена, опускаясь на обочину. На ней было платье цвета спелой сливы, в котором она тридцать лет назад стояла рядом со мной у загса. — Похоже, твой Феникс решил окончательно вознестись. И оставить нас здесь, в качестве придорожных экспонатов.
Я полез под машину, чувству себя не механиком, а хирургом, оперирующим неизвестное науке существо. Проблема была очевидна даже мне: из какой-то трубки сочилась и шипела охлаждающая жидкость. Ручей был тонким, но решительным, как судьба.
Испытание на прочность началось. Я пытался залепить дыру жвачкой, изолентой, праведным гневом. Ничего не помогало. Лена звонила детям, но голос в трубке прерывался, словно доносясь из параллельной вселенной. «Пап, вы где? Торт уже несут!» — слышалось из недр эфира. Я представил этот торт, наш огромный, кремовый корабль, и почувствовал, как во рту стало горько.
И тут случилась магия. Не та, что с волшебными палочками, а та, что случается между людьми, десятилетиями делящими одно пространство.
Лена вдруг перестала нервно щелкать замком телефона. Она посмотрела на меня, на «Запорожец», на поле подсолнухов, повернувших свои головки к закату, и рассмеялась. Не истерично, а глубоко, от души.
— Помнишь, — сказала она, — как мы в первую же годовщину застряли на выезде из города с полным багажником арбузов? И ты пытался починить ту прокладку… своим новым паспортом?
Я ухмыльнулся, несмотря на всё. Помнил. Тогда мы просидели три часа, ели арбузы и смеялись, пока к нам не подъехал гаишник на мотоцикле и не отбуксировал нас, рыдая от смеха.
— А помнишь, — подхватил я, — как он, этот ушастый, не завелся в роддом, когда мы ехали за Светкой? И тебе пришлось трясти его за бампер, а я кричал: «Роди пока, подожди!»
— Он всегда был частью истории, — мягко сказала Лена. — Неприглядной, смешной, но нашей.
Вера в человеческую доброту, как и положено, приехала на стареньком «Москвиче». Из него вышел не мужчина, а этакий лесной дух в замасленной телогрейке, с усами, как у бульдога, и добрыми, хитрыми глазами.
— Чё, молодожены? — рявкнул он, оценив Ленино платье.
— Так точно, — ответил я, не сговариваясь с женой. — Только тридцать лет как.
Он фыркнул, заглянул под «Запор», почесал затылок.
— Прокладка под гусянкой, — изрек он, как оракул. — Никакой изолентой тут не поможешь. Закон подлости, он же физика.
Но вместо того, чтобы развести руками, он полез в свой «Москвич» и вытащил… банку с густым, темным составом.
— Это, — сказал он торжественно, — «Холодная сварка для сердец и радиаторов». Моего производства. На эпоксидке с добавлением упрямства.
Пока он возился, вмазывая эту панацею в рану «Феникса», мы разговорились. Его звали дядя Юра, он был местным механиком-самоучкой и философом. Он рассказал, что чинит не машины, а судьбы. «Потому что, — сказал он, — если человек застрял, это не машина сломалась. Это жизнь дала течь. И надо ее залатать, чтобы можно было ехать дальше».
Жизненность и детализация того вечера до сих пор со мной: аромат подсолнухов, смешанный с запахом эпоксидки; Лена, подававшая инструменты в своем праздничном платье; довольное лицо дяди Юры, когда «Запорожец», фыркнув, ожил.
— Держите курс, молодожены, — сказал он, протирая руки тряпкой. — И не сбавляйте оборотов. Самое интересное — впереди.
Мы тронулись. «Феникс» ехал осторожно, словно боялся расплескать свой новый, залатанный жизненный эликсир. Мы молчали, но в тишине этой была вся наша тридцатилетняя история — со всеми поломками, незапланированными остановками и неожиданными спасителями.
Мы приехали, когда гости уже допивали шампанское. Но когда мы, запыленные, пропахшие степью и эпоксидной смолой, вошли в сад, все замолчали, а потом зааплодировали. Не нашему приезду, а чему-то большему.
Мы пропустили торт. Но мы привезли с собой историю. Историю о том, что самые трудные пути — это не те, что на карте. Это те, что ведут через обиды, усталость и разочарование. И самое главное приключение — это не добраться до точки «Б», а починить свою «точку А» — свою семью, свою любовь — где-то на обочине, с помощью банки «холодной сварки», сделанной из упрямства, юмора и веры в то, что любой закон подлости можно отменить законом доброты.
