– Мартине. Не спрашивайте меня – зачем. Я так и не сумел ее полюбить, хотя очень старался. Внешне сестры были удивительно похожи. Не двойняшки, но погодки. Белокурые, гибкие, со своей почти одинаковой полузадумчивой-полурассеянной улыбкой, с изящными руками и длинными худыми пальцами, которые они – обе – в особенно нервные минуты выгибали назад почти под прямым углом, пока не хрустнут суставы. В Мартине эта привычка меня раздражала, почти бесила, а в Эрике – нет. До одиннадцати-двенадцати лет обе занимались бальными танцами. Потом – одновременно – бросили. Но неуловимая грация движений осталась – у обеих. Моя жена рассказывала, что в детстве их путала даже родная бабушка, не говоря уже о посторонних людях.
Но, как говорится, дьявол прячется в деталях. Слегка другая интонация, походка, улыбка – похожая, но все-таки не такая. Не та, от которой подгибались колени и сердце срывалось в галоп. Манера слегка растягивать слова – тогда как Эрика говорила сухо и быстро, и в ее серо-зеленых глазах вспыхивали крошечные, но яркие искорки. У Мартины радужка имела слегка голубоватый оттенок, а взгляд казался чуть туманным, загадочным. Но мне не хотелось отгадывать загадки. Я любил Эрику и искал ее во всем. Заходя в заветную кладовку, я всегда задерживал дыхание. Там как будто незримо витал запах духов моей любимой. Висел в воздухе отголосок ее слов. Эхо шагов. Ее теплое дыхание... Она была там – за стеной, невидимая, но от этого не менее настоящая. Я говорил с Алексисом, избегая любого упоминания ее имени, но при этом ощущал – она здесь, совсем близко. Один раз «зеркальная» Эрика и в самом деле заглянула к нам – уже не помню зачем. Мы с Алексисом, оба перепуганные, застигнутые врасплох, тут же притворились отражениями друг друга. Излишняя предосторожность. Разоблачить нас было легче легкого, но Эрика окинула бездумным взглядом каморку, скользнула глазами по зеркалу – и ничего не заметила.
Я жил словно в каком-то бреду. Срывался на Мартину, бесконечно упрекал ее за недопитые чашки, за разбросанные в ванной комнате тюбики и баночки с кремом, за ее манеру вешать нижнее белье на спинку кровати. За все эти – милые, в общем-то, женские штучки, которые любящий человек разглядывал бы с восторгом. Настоящую Эрику я видел с тех пор всего пару раз – во время семейных застолий и не перекинулся с ней и парой слов. Ее муж вел себя со мной нагло и заносчиво. И я понимал почему – они оба так и не забыли моих глупых преследований. А возможно, и Мартина настраивала сестру против меня. Ревновала или еще что-то... Не знаю.
Я и не заметил, как моя жена ушла. Вернее, заметил, но не сразу, а спустя, наверное, дня два или три. Просто перестали попадаться на глаза ее вещи. И сама она – давно уже обратившаяся в тень, не мелькала больше где-то на краю зрения. Не скажу, что я очень об этом жалел, даже подумал, помню, что одному мне будет спокойнее. И правда. Спокойно стало, как в могиле. Я чувствовал себе заживо похороненным. Нет, ничего не болело. И любовь к Эрике не прошла, но как будто притихла. Сделалась похожа на музыку, звучащую где-то вдали, почти на грани слышимости, так, что ни слов больше не разобрать, ни мелодии. Уже не музыка, но еще не тишина.
Наверное, и Алексиса я каким-то мистическим образом потянул за собой – в ту же черную дыру одиночества. Мой двойник развелся вскоре после меня – что-то у них с Эрикой не срослось. Я не злорадствовал, Боже упаси. Скорее наоборот. Словно порвалась последняя ниточка, еще связывавшая меня с миром любви и света, и моя жизнь окончательно погрузилась во мрак. Я понемногу начал пить. Не запойно, не так, чтобы лишиться работы и опуститься на социальное дно. Хотя и до этого могло дойти рано или поздно. Алексис – нет, он держался, принимал антидепрессанты, хорохорился. Но я видел, что и ему тяжело. В чертах его лица появилась благородная усталость. А у меня – одутловатость и мешки под глазами.
А потом мы оба заболели. Какой-то грипп, новый штамм – в тот год разразилась страшная эпидемия. Отправляться в больницу я не захотел, решил – умру, так дома. Что было дальше – не знаю. В мое затуманенное жаром и бредом сознание просачивались странные картины. То Эрика, то Мартина... Какой-то ангелоподобный образ. Возможно, бывшая жена и в самом деле приходила ко мне в те дни, кормила меня, мыла, переодевала, давала лекарства. Ведь кто-то же это делал, пока я раскачивался на адских качелях – словно над пропастью подвешенный – между жизнью и смертью.
Когда я, наконец, очнулся, в квартире оказалось чисто – и пусто. Моя добрая фея, кем бы она ни была, ушла, и все, что от нее осталось, это недопитая чашка кофе на раковине и розовая шелковая кофточка, забытая на спинке стула. Возможно, забытая специально. Но я об этом не думал. И Мартине звонить не стал. Что закончилось – то закончилось, два раза в одну реку не войти, да и не надо.
Сам не понимаю почему, но я оттягивал момент встречи с Алексисом, словно предчувствовал недоброе. А когда, наконец, заглянул в кладовку – он ждал меня, исхудавший, как и я сам, но одетый словно для долгого похода – в тяжелые башмаки, штормовку и нейлоновые брюки. У его ног стоял огромный, бесформенный рюкзак. Мы смотрели друг на друга – странно, долго – и впервые за годы нашего с ним знакомства молчали.
- Ты куда-то собрался? – спросил я, наконец.
Алексис кивнул.
- Да. Знаешь... Пойду в большой мир. Устал от этого всего. Сижу, как кролик в клетке. А в мире еще столько интересного.
- Возьми меня с собой! – выпалил я, прежде, чем сообразил, о чем прошу.
Он опешил.
- Как? – переспросил растерянно. – Я бы с радостью. Но как я тебя возьму, если мы... живем в разных мирах?
Алексис был, конечно, прав. А я чуть не шагнул тогда в зеркало – и, возможно, разбил бы его, навсегда уничтожив вход в портал. А может, очутился бы по ту его сторону. Кто знает... Мы с моим двойником могли бы стать братьями-близнецами и вместе бродить дорогами его мира. И никто бы уже не сказал наверняка – кто из нас лучшая версия другого, а кто – худшая. Но я остановился в полушаге от блестящей поверхности, сжав кулаки и сквозь слезы глядя, как Алексис, поворачивается и, закинув на спину тяжелый рюкзак, навсегда покидает нашу с ним зеркальную комнату. Скрипнула половица. С легким хлопком закрылась дверь... Он ушел. А я остался – наедине с собой и своей жизнью.
