Глава "Клоп МАЯКОВСКОГО"

Сцена института

На первых курсах отвлекаться от напряжённой учёбы было невозможно. Где-то с третьего курса я стал выступать на смотрах художественной самодеятельности (сначала факультета, потом и института).
Документально подтвердить начало выступлений на сцене института не могу, но три программки концертов у меня всё же сохранились:

заключительные концерты IV традиционного институтского фестиваля художественной самодеятельности «Юность — Планета — Мир», где я
читал фрагмент из поэтического цикла «Клоун» в Доме Культуры им. Ленина (23.04.1981),
V фестиваля с тем же названием, где прозвучали мои авторские стихи (в т.ч. «Шедевр», «Мои стихи», «Бог создал женщину сначала!», «Поймал такую тему За перья вечных крыл!», «Пелёнка», «Был день», «Ночь бровей»). В ДК Железнодорожников (16.04.1982)
и VII фестиваля художественной самодеятельности «Юность — Планета — Мир», где я также выступал со стихами собственного сочинения в ДК им.Ленина (13.04.1983).
Были и факультетские смотры, на которых я читал стихи.

Так, на факультетском смотре в клубе им. Кринова (1981) я прочитал стихотворение, написанное на смерть Владимира Высоцкого, «Ни упрёкам, ни скорби — не место...»
Я хотел попросить зал встать и почтить память великого певца и поэта минутой молчания, но, соориентировавшись в обстановке, не стал этого делать.
После прочтения этого стихотворения в зале вместо привычных оваций наступила тишина...
Студенты либо поняли моё желание, либо просто побоялись выразить поддержку моей позиции в отношении опального Высоцкого.

Смотры стали настоящим праздником для творческой студенческой молодёжи — пиршеством художественной самодеятельности.
Прежде чем попасть на институтский фестиваль, проходивший каждый год в марте-апреле, нужно было пройти, как на олимпиаду, ряд отборочных
этапов, где тебя выслушают и, если твой номер понравится, то дадут, образно говоря, путёвку на факультетский смотр. На нём проводился отбор на институтский смотр.
И далее, если бесконечно повезёт, тебя могли отправить на межинститутский.

Мне, как известному чтецу авторских произведений, делалась поблажка: меня не приглашали даже на генеральную репетицию, давая ход на заключительный концерт «автоматом».
Да и, собственно, чего там было репетировать: читать — и это все знали — я умел превосходно. Редко, кому удавалось с такой выразительностью подать поэтический материал.

К тому же меня уже прославили Поэзовечера в нашем студенческом спортлагере подле деревни Белозёриха и публикации стихов в «Кировце» (с подписью: — «П.Смородин, студент лечебного факультета»).
Я не стал править эту опечатку до конца учёбы, пока данное несоответствие не обнаружила сама главный редактор газеты  Рукавишникова: «А я и не знала, что ты на санфаке!».
Публикации придавали мне необходимый вес авторитета, дающего право
беспрепятственного попадания на факультетские и институтские концерты.

На этих концертах блистали наши таланты.
Вот как освещает газета «Кировец» (№17 (1133) прошедший 23 апреля 1981 года заключительный концерт смотра:
«Это был действительно праздник искусства, долгожданный, радостный, необычный...
К этому дню мы шли долго: целый учебный год напряжённого творческого труда. Были репетиции, споры, минуты вдохновения и усталости, часы отчаяния и подъёма. А затем многочисленные потоковые и факультетские смотры, творческие отчёты отдельных коллективов, конкурсы СТЭМов,
агитколлективов, чтецов. Бесконечные заседания студенческого клуба и художественного совета института.
В этом потоке интересных и разнообразных мероприятий участвовало более двух тысяч студентов.
И вот итог!..
Заключительный концерт состоял из двух отделений, включавших 44 номера в исполнении почти двухсот самодеятельных артистов.
В этом принадлежит большая роль студклубу, во главе которого стоит уже пять лет А.А. Евстихеева, обаятельный и вечно ищущий человек, отличный организатор, и, что особенно ценно, руководитель с хорошим художественным (в истинном смысле слова) вкусом.
А какой вокруг неё концентрируется актив: А.. Павлунин, М. Веселова, В. Раков, Е. Злотникова, М. Тадьян, О. Калашникова!».

А вот подробная статья в «Кировце» (№18 (1174) Е. Колпащикова, председателя художественного совета института о пятом традиционном институтском фестивале художественной самодеятельности, «Размышления после смотра»:
«Компетентное межвузовское жюри, возглавляемое заслуженным деятелем искусств РСФСР Никольским, оценило его высоко, подчеркнув, что случайных и слабых номеров не было.
Всего было 46 номеров, из которых 18 оценено отметкой «пять», 21 - «четыре» и только 7 ― «три».

Прекрасно прозвучали «Экспромт» Бабаджаняна в исполнении А. Тарасовой (фортепиано),
«Романс» Дворжака — ансамбля «Мелодия» (скрипачи М. Веселова, А. Закон, Е. Ивунина и пианист С. Филоненко),
«Чардаш» Монти — Л. Дезента и О. Дезент (скрипка и фортепиано),
гармонический этюд Равина — М. Гробова (фортепиано).
Весёлыми аплодисментами сопровождались выступления двух СТЭМов «Фагоцит» и «Юность», показавшие миниатюры на студенческие темы «Художник» и «Бокс».
Свои чудесные стихи прочитал П. Смородин».

На четвёртом курсе мне захотелось расширить рамки своего творчества. Как и режиссёр самодеятельного театра в фильме «Берегись автомобиля» (1966), роль которого блестяще исполнил Евгений Евстигнеев, я задумался: «А не замахнуться ли нам на Вильяма, понимаете ли, м-мм, нашего Шекспира?».
Труппа (наша 4-ая группа 4-го курса санфака) с энтузиазмом ответила:
«И замахнёмся!».
Конечно, ни о каком Шекспире речи не велось.
Меня заинтересовала сатирическая пьеса Владимира Маяковского «Клоп» - произведение, жанр которого самим автором обозначен как феерическая комедия в девяти картинах.
Заинтересовала по той простой причине, что, являясь пьесой классической, поставленной на сценах самых солидных театров, она, тем не менее, оставалась почти не известной широкому кругу читателей и зрителей.
Я самонадеянно решил восполнить этот пробел.
Прежде всего, в своей литературной грамотности.

Вот как описывает краткое содержание пьесы Википедия.
«Действие начинается во времена НЭПа. Иван Присыпкин «С треском отрывается от класса» ― изо всех сил стремится к красивой жизни после трудов и лишений Гражданской войны. Он даже имя и фамилию меняет на изящное Пьер Скрипкин.
В день своей свадьбы Скрипкин оказывается замороженным в подвале дома. Его размораживают и оживляют через 50 лет.
...Вокруг царит новая, светлая коммунистическая жизнь: нет нужды и изнуряющей работы, побеждены болезни и стихийные бедствия, люди забыли, что такое пьянство, курение и сквернословие.
Скрипкину-Присыпкину в этом мире находится только одно место: экспоната в зоологическом саду, где желающие могут ознакомиться с пороками прошедшей эпохи.
Единственным компаньоном Присыпкина оказывается клоп, случайно размороженный вместе с героем».

Актуальность постановки моего "прочтения" пьесы была связана с символической датой: к тому времени уже прошли те 50 лет, о которых мечтал Маяковский.
Что касается постельного клопа (лат. Cimex Lectularius), распространённого облигатного синантропного кровососущего насекомого, эктопаразита человека и теплокровных животных, то тут вышел горячий спор между
мной и моим студенческим дружком Сашей Малышевым.
Он со слюнями на губах утверждал, что, мол, клопы — родственники динозавров и они погибают только в случае физических воздействий, несовместимых с их существованием (например, нагрев свыше 50 градусов по Цельсию).
Сами же клопы якобы имеют бесконечную продолжительность жизни, так как при отсутствии пищи они могут впадать в состояние, сходное с анабиозом, в котором, при достаточно низких температурах окружающей среды, сохраняют жизнеспособность.
Напившись человеческой крови, они откладывают яйца и опять переходят в состояние анабиоза.
И так до бесконечности.
(Кстати, современные источники указывают максимальную продолжительность жизни клопов — до 14 месяцев).
Мы с ним крепко тогда поспорили.
Для разрешения нашего горячего и непримиримого спора направились на кафедру паразитологии, к профессору.
К большому нашему удивлению тот затруднился ответить на наш элементарный, казалось, вопрос.
Полистал соответствующую литературу, посвящённую жизненному циклу насекомых.
В разделе, описывающем клопа, он с удивлением обнаружил отсутствие обязательного в таких случаях раздела «Продолжительность жизни».

Мы ушли от него так и не определив, кто из нас выиграл этот спор...

Обработав текст пьесы Маяковского на свой лад, я написал сценарий будущей сорокаминутной сценки.
В моей мини-пьеске Присыпкин был студентом нашего четвёртого курса
санитарно-гигиенического факультета, фарцовщиком (проще говоря, мелким спекулянтом).
Идя в 40-градусный мороз по проспекту, он совершенно случайно ввалился в канализационный колодец, люк которого забыли закрыть работники Нижегородского участка Водоканала.
...Мороз надёжно сковал тело незадачливого спекулянта, чуждого представлениям о современном человеке с точки зрения развитого социалистического советского общества.

Очнулся студент Присыпкин аж в 2050 году.
Ему объяснили, что он попал в далёкое будущее, где нет места курению, пьянству и совокуплению. Люди даже не знают, что это такое.
Затем Присыпкина демонстрируют в качестве экспоната в зоологическом саду, как доисторическое чудовище.
Он вальяжно курит, без меры пьёт медицинский спирт, пошло заигрывает с проходящими мимо молодыми девушками, приглашая их к себе в клетку.

Люди будущего возмущаются наличием в Присыпкине пещерных инстинктов.
Студент санфака покрывается вечным позором...

Моя пьеска начиналась сразу со сцены оживления.
Голос «за кадром» перед началом оживления вводил зрителя в курс дела, рассказав, как Присыпкин оказался на операционном столе.

...После того, как занавес открылся, все увидели стол с покрытым белой простынёй телом, из-под простыни выглядывали только грязные ноги с длинными кривыми ногтями.

В головах оживляемого располагался огромный аппарат с разноцветными лампочками накаливания. В качестве аппарата мы использовали обыкновенный крупногабаритный старый чемодан. Он находился в открытом виде, а внутри горели покрашенные Шуриком обыкновенной
гуашью лампы.
Эффект состоял в том, что гуашь пригорала на поверхности ламп и они не только светили каждая своим светом, но и дымились!
В полутьме зала создавалось непередаваемое впечатление чего-то магического, таинственного, излучаемого из этого чемодана.
Вокруг стола находились четыре фигуры в белых длинных медицинских халатах и шапочках.
От голов этих странных фигур отходили по две антеннки, заканчивающиеся разноцветными теннисными шариками.
Фигуры - это профессор (Павел Смородин в седом длинноволосом
парике), первый ассистент (Люба Морозова), второй ассистент (Раиса Атлас) и третий (Маша Козлова).
Я изображал, что оказываю лежащему на столе телу первую медицинскую помощь: активно массирую грудную клетку, делаю дыхание «рот в рот», а девчонки из труппы как бы помогали мне, суетливо крутясь около стола.
Зрелище