Глава "Клоп МАЯКОВСКОГО"

дополнял серебристый шар из осколков зеркала, транслирующий на сцену клуба космическое изображение звёздного неба.
Всё это действо сопровождала музыка популярной в те времена группы «Спейс».

...Зал прибалдел от увиденного.
В качестве Зои Берёзкиной, бывшей любви Присыпкина, профессор допрашивал вторую ассистентку, якобы проводившую предоперационный предварительный осмотр тела и соответствующие исследования, необходимые для оценки возможности оживления:
«Результаты анализов подтвердили первоначальную мягкость ресниц больного? На случай поломки при быстром размораживании?»
«Не удалось установить, товарищ Профессор» ― смущённо отвечала Раиса Атлас в образе.
«А как вы считаете, он до заморозки сильно раздувал ноздри, находясь в возбуждении?».
«Учитывая социальный статус пациента, его студенческое «общаговское» прошлое, то, скорее всего, — да» ― стыдливо опустив глазки, вещала неуместно кокетливая Раиса.
«Так, так, так... ― задумчиво продолжил Профессор, ― а вы не осведомлены
относительно объёма желудка и печени на случай выделения возможного содержания спирта и водки, могущих воспламениться при необходимом высоком вольтаже?»
«Нет, но живот у него сильно вздут...» ― оправдывалась вторая ассистентка. «Ах, вы ничего не знаете! По крайней мере, был ли он порывист?»
«Не знаю... Возможно, но... Только не со мной же?» ― покраснела
ассистентка.
«Начинаем!» ― приказывает Профессор.
Первая ассистентка: «Полностью освобождён ото льда!».
Вторая: «Грудь уже вибрирует!».
Третья: «Появляется естественная окраска!».
Пауза.
Под белым покрывалом начинается подозрительное шевеление. «Профессор, обратите внимание на неестественную порывистость!» ― закричали хором все три ассистентки в испуге.

Профессор подходит, вглядывается и потом успокоительно заявляет: «Движения нормальные. Чешется. Очевидно, оживают присущие данным индивидуумам эктопаразиты».
Первая ассистентка: «Профессор, непонятная вещь, что-то отделяется от тела...».
Профессор, вынимая из-под простыни неожиданно обнаруженную гитару: «Он сросся с музыкой! В древности жил Страдивариус и Уткин.
Страдивариус делал скрипки, а Уткин — эту деревяшку. И называлась она гитарой».
Профессор осторожно возвращает гитару на прежнее место.

А теперь, дорогой читатель, мне необходимо сделать некоторое отступление.
За пару недель до нашего выступления с этой сценкой в клубе имени Кринова на факультетском смотре, где присутствовали и студенты других ВУЗов, в частности Политеха, Строительного и Инъяза, я раздал тексты
выступлений моим одногруппницам, дабы они выучили свои реплики. Убедительно попросил их выбрать время для генеральной репетиции.
Они, прочитав мой сценарий, заупрямились, сославшись на нехватку времени и простоту текстов.
Понимая, что в постановке важно не только знать назубок свои слова, но и очерёдность их произнесения, я дал ценное указание: «Если забудете текст, прошу вас, не замолкайте, неьделайте вид, будто вы силитесь что-то вспомнить — это испортит впечатление. Следуя логике действия, придумывайте слова на ходу. Лепите отсебятину, не отходя от линии сюжета!».

Девчонки у меня сообразительные, они кивнули головками и радостно упорхнули домой, держа в руках нарезанные мной бумажные ленточки их реплик.

Продолжаю описание театрального действа в клубе им. Кринова.
Первая ассистентка: «Температура 36,6!».
Вторая: «Пульс — 68!».
Третья: «Дыхание выравнено!».
Профессор: «По местам! Он встаёт!»

Не помню, почему я удержался при этих словах и не стал приподнимать простынку карандашиком в районе области Шурикиного лобка. (Воспитание не позволило, что ли. А было бы прикольно).

Тут медики расступаются, давая встать Присыпкину.
"Шурик в роли Присыпкина" не спешил.
Он сначала живописно поелозил под простынью для затравки
заинтригованного зрителя. Потом резко откинул простынку и уселся на край стола, свесив свои маленькие ножки, как это он проделывал в спортлагере, когда нас в полночь в женском домике застукала комиссия по
соблюдению нравственности.
Волосы Присыпкина были взъерошены, лицо — в грязи и с синяком
под глазом.
Он удивлённо озирается, прижав гитару: «Ну и выспался! Простите, товарищи,конечно, выпимши был... Это какое отделение милиции?». Профессор: "Нет, это совсем другое отделение! Это — отделение ото льда кожных покровов, которые вы отморозили...».
«Чево? Это вы чевой-то отморозили. Ещё посмотрим, кто из нас
были пьяные! - заплетающимся с похмелья языком разорался Малышев-Присыпкин. «Вы, как спецы-доктора, завсегда сами около спиртов трётесь. А я себя, как личность, всегда удостоверить сумею.
Документы при мне. 17 руб 60 коп при мне. В Комсомол? Уплатил. В Профсоюз? Уплатил. В Красный Крест? Уплатил. В защиту животных? Уплатил. Даже в Общество охраны памятников — и то уплатил! Вот, посмотрите, пожалуйста».
Он демонстрирует пачку удостоверений.
«А это что тут у меня?» - Малышев вынимает ещё одну бумажку. «Выписка из загса?! Я же вчера только женился!».
Взгляд его падает на электронное табло, висящее над головами актёров в центре сцены. «12 мая 2050 года?!» — трёт глаза и озирается в ужасе Присыпкин. «Это ж за сколько лет у меня не плочено?! Справок-то, справок-то спросют! Факультетское бюро комсомола! Профсоюзный комитет! Жена! Тёща! Ну и всыплют мне дома!».

И тут произошло то, чего я так боялся: Шурик перепутал очерёдность произнесения своих реплик.
В сценарии было прописано так: «Он вскакивает. Торопливо обжимает всем присутствующим руки, и выскакивает вон.
Ассистентки окружают профессора и хором спрашивают:
«Что он тут такое делал? Совал и тряс, тряс и совал?»
Профессор глубокомысленно замечает: «В древности был такой антисанитарный обычай...».

На деле всё вышло по-другому. Шурик не «обжимал» руки спасшим его медикам в качестве искренней признательности.
Увы, перечислив все организации, куда мы отчисляем ежемесячные
взносы из своей несчастной стипендии, он рванул за кулисы и там расхаживал, довольный собой...
Я усиленно пытался поймать его взгляд, чтобы намёками мимики заставить его вернуться на сцену и "обжать", наконец, девочкам их мягкие белые ручки.
Но не тут-то было. Довольный произведённым на публику эффектом своего первого появления на сцене, Шурик, как назло, уставился в пол и мерил шагами закулисье в ожидании своего следующего выхода.
О чём он тогда думал, не ведаю...
Без этого несчастного рукопожатия ассистентки не могли задать
вопрос «Что он тут делал? Совал и тряс?», а я, в свою очередь, не мог произнести им в ответ свою следующую реплику «В древности был такой антисанитарный обычай...».

Все мы, оставшиеся на сцене, мгновенно осознали, что попали в ловушку, которая с беспощадным треском захлопнулась.
...Наступило гробовое молчание, которого ни в коем случае допускать нельзя. Разве только в виде предусмотренной паузы глубокой задумчивости актёров.

Я поднёс к лицу руку и для придания лицу глубокомысленного вида, охватил пальцами бородатый подбородок.
Наше молчание затянулось до неприличия.
Зал стал выражать признаки нетерпения.
Всеактёры, в нарушение ещё одной из основных строжайших театральных
заповедей, оказались спиной к зрителю.

«Это конец» — подумал Штирлиц в известном анекдоте.
Нужно было любыми путями как можно быстрее выходить из этого глупого положения.
Пауза стала выглядеть подозрительно затянутой.
Тем не менее, Шурик продолжал о чём-то размышлять, не обращая ровно никакого внимания на происходящее на сцене.
Наверное, пытался вспомнить следующую реплику.

И тут на помощь пришла сообразительная активистка нашего факультета Люба Морозова, вспомнив мою рекомендацию пороть отсебятину, следуя логике сценария.
Она перевела внимание недоумевающих зрителей на себя, всплеснув руками: «И чего это он тут говорил? Какой-то комсомол? Какой-то профсоюз? Что это за образования такие? Не понимаю!».
Нужно напомнить читателю, что Люба Морозова на момент нашего представления была старостой потока, состояла в партии, постоянно крутилась в административном здании института, работала по вечерам в деканате санфака.

И здесь на сцене, изображая не столь далёкое будущее (через 70 лет) она утверждает, что о комсомоле и профсоюзе люди не только не вспомнят, они совершенно ничего не будут знать о них?!

В следующей сцене Профессор в моём исполнении устанавливает трибуну и начинает рассказывать об опасностях, которые ожидают Человечество, если вовремя не избавиться или не перевоспитать Присыпкина:
"Товарищи! Эпидемия распространяется! Наше воскрешённое млекопитающее вступило в контакт со всеми домашними животными, и теперь они взбесились, они уже не играют, а только служат. Животные пристают ко всем обедающим, подласкиваются и подлизываются.
Люди, покусанные или обслюнявленные этими домашними животными,
приобретут все первичные признаки эпидемического подхалимства!»

Из-за кулис раздаются голоса: «О-о-о! Ужас!».
Мимо проходит шатающийся человек.
«Смотрите! Это конченый, больной человек! Один из работников лаборатории, в которой оживляли воскресшее млекопитающее. Ему было предписано поить эту тварь особой смесью, отвратительной в малых дозах и отравляющей в больших. Так называемым «пивом».
От ядовитых испарений у него закружилась голова, и он по ошибке глотнул этой прохладительной смеси.
Его заменили другим работником. Но и тот тоже быстро спился. И с тех пор сменяют уже третью партию рабочих! Пятьсот двадцать тысяч рабочих лежат в больницах с больной печенью!
Но страшная эпидемия пивной чумы пенится, бурлит и подкашивает ноги.
Из-за кулис доносится: «А-а-а. Какой Ужас!».
Один мужской голос мечтательно и томительно произносит: «А вот я принёс бы себя в жертву науке. Пусть привьют и мне эту загадочную болезнь!»
(Кстати, голоса и шум толпы Шурик путём наложения записал заранее на
магнитофон. Оставалось только соблюсти очерёдность включения реплик).

Мимо проходит девушка, ноги её заплетаются в «па» фокстрота и чарльстона. В руке она несёт воображаемую розу. Она подносит цветок к носу и романтично вдыхает его запах.
«Вот видите эту несчастную? - продолжает мрачно вещать Профессор, — она — соседка бешеного млекопитающего. Ночью, когда все спят, через стенку до неё стали доноситься гитарные рокотанья, потом протяжные
душураздирающие придыхания и всхлипы нараспев. Как это у них называлось? «Романсы», что ли? Убитые горем родители собирают консилиумы. Учёные говорят, что это приступы «острой влюблённости». Так называлась древняя болезнь, когда человеческая половая энергия, разумно распределяемая на всю жизнь, вдруг скоротечно конденсируется в одном воспалительном процессе, ведя к безрассудным и невероятным поступкам.
Из-за кулис звучит голос девушки: «Ах, я уже чувствую, как по воздуху разносятся эти ужасно приятные влюблённые микробы!».
Профессор: «Вот видите? И эта готова... Эпидемия стремительно разрастается до колоссальных масштабов!»

Последний акт. Занавес открывается. Я в парике Профессора, седыми прядями свисающем мне почти до плеч, продолжаю стоять за трибуной, возвышаясь над зрительным залом, для дачи дальнейших комментариев. На