Глава "Клоп МАЯКОВСКОГО"

Шурика.
Изобразить он умел.
Он выразительно окинул жадный до зрелищ подобного рода зал непонимающим «похмельным» взглядом.

Жюри поначалу тоже заинтересовалось броским началом сценки.
Всё шло гладко до того момента, когда взбалмошный торопливый Малышев вдруг напрочь забыл благодарно пожать спасшему его медперсоналу белые ручки.
Наступившая вслед за его исчезновением пауза напрягла и нас, и жюри.
К тому же мы в растерянности нарушили одну из главных заповедей сценического мастерства — никогда надолго не поворачиваться к зрителю
спиной.
А мы вчетвером всё сделали с точностью до наоборот: демонстративно отвернувшись от зала, напряжённо и мучительно искали выход из создавшегося положения.
Жюри стало интересно, как же мы выкрутимся, хотя причины нашего неадекватного  гробового молчания им, думаю, не были вполне понятны.

И тут последовал первый оглушительный удар по чуткому партийному сердцу худрука и иже с ней.
Люба Морозова стала нудно и недоумённо перечислять организации, которых, судя по содержанию сценария, не будет и в помине всего через семьдесят лет.
Вопросительная фраза Любы «Какой-то комсомол? Какой-то профсоюз?» убивала наповал.

Жюри ахнуло, заподозрив антипартийный, антиправительственный подвох. А может быть, даже заговор!

Худрук явно занервничала, представив, что будут говорить о ней, как о главном цензоре художественной самодеятельности, после завершения смотра в партийных и руководящих органах института.
...Покой блаженного просмотра программы концерта мгновенно и навсегда улетучился из рядов жюри.

Мы же, как ни в чём не бывало, продолжали своё представление.
Нервная худручка в поисках выхода из создавшегося двусмысленного положения  подозвала какого-то «пионера»-первокурсника, пробегавшего мимо, и попросила его срочно пройти за кулисы и передать выступающим артистам её требование о немедленном прекращении крамольного  выступления.
«Пионер» подобострастно кивнул и поскакал в коридор, чтобы найти вход на сцену.

Пока он искал этот вход, плохо зная принципы внутреннего устройства клуба им. Кринова, я уже успел втащить на сцену трибуну для выступления Професора, комментирующего действия Присыпкина типа «пить-курить». Я не знал (потому что не мог видеть трибуну снаружи), что для
юмористических сценок нельзя использовать трибуну, предназначенную для серъёзных партийно- хозяйственных докладов. Так как на лицевой панели трибуны, обращённой к зрителю и жюри красовался
огромный герб Советского Союза!
А это уже была диссидентская акция!
Смеяться над священными символами страны?! Вредительство, не иначе.

Не дождавшись искомой реакции выступающих,  Председательша жюри послала второго гонца — из членов жюри. Он-то уж наверняка разберётся с этой шпаной, устроившей политический дебош на сцене мединститута! Но к этому времени я уже зачитывал врезавшуюся в память всем присутствующим строчку из бессмертного «Клопа»:
«...когда человеческая половая энергия, разумно распределяемая на всю жизнь, вдруг скоротечно конденсируется в одном воспалительном процессе, ведя к безрассудным и невероятным поступкам..».

Более трезвые члены жюри разом прыснули от смеха, видя, как позеленело и вытянулось лицо худручки, мечущейся в поисках загадки неубиваемости нашей сценки.

Спустя некоторое время, упёртый пионер всё же разыскал входы и выходы на сцену и за кулисы, но предупреждать нас о сворачивании выступления почему-то не стал, видимо осознав большую потерю времени, и решил самостоятельно решить навязшую в зубах комиссии проблему - подбежал к ручному механизму занавеса, напоминающему по устройству некую лебёдку, и стал усиленно крутить его рычагом, похожим на ручку деревенского колодца, дабы закрыть занавес.

Занавес, действительно, дёрнулся и начал было закрываться, но подоспевший вовремя Шурик дал затрещину "первоклашке" и шуганул его прочь, угрожая физическим насилием.
Занавес, благодаря усилиям расторопного Малышева, опять вернулся в прежнее — открытое — положение.
Но преданный  делу комсомола первокурсник (как Павлик Морозов) оказался не по-детски настойчивым.
Он дождался, когда Шурик покинет штурвал, и опять стал закрывать занавес.

Когда я стоял за трибуной, обличая пороки современного общества, краем глаза заметил слева от себя некую потасовку и все, конечно, также обратили внимание на нервно дёргающийся то туда, то обратно
занавес.
Зрители пока не могли понять сути происходящего, силясь разгадать замысел сценариста, включившего в сцену пьесы (неким фоном докладу Профессора) конвульсивно вздрагивающий занавес.

Шурик в очередной раз смачно матюгнулся и наградил повторной звонкой оплеухой настырного лазутчика.
Тот, наконец, отступил и пошёл в зал жаловаться на распоясавшихся хулиганов, оккупировавших сцену клуба для протаскивания в народные восприимчивые массы своих грязных идей.

К той минуте худручку уже охватил приступ паники.
Она не знала, что ей предпринять.
Оба гонца, посланные с целью прекращения безобразия, творящегося на сцене клуба, бесследно исчезли, утонув в закоулках множества подсобных помещений клуба.
Как в фильме «Чародеи», где гость с юга в исполнении Семёна Фарады, долго блуждал по бесконечным коридорам института «НУИНУ».

У неё возникло такое ощущение, что она нажала на клавишу выключения телевизора, та покорно щёлкнула, но экран продолжал нагло светиться. Образно выражаясь, она выдернула из розетки штепсель, но изображение на экране по-прежнему не исчезало.
Она отчаялась.
После нашего демонстративного показа последовательности различных грехов от так называемого «курить» до так называемого «Пить» она, по ходу пьесы, поняла, что наглым доморощенным артистам осталось только показать кромешный ужас -  так называемую «любовь».

И тут, как в насмешку, её опасения подтвердили произнесённые мной слова о «половой энергии». Какое-то надругательство над её представлениями о приоритете морали в искусстве!
Ещё чуть-чуть и на сцене, по её предположению, Шурик начнёт трахать такую же грязную, стоящую раком бабу.
Этого она уже перенести не могла!

Мы же, не подозревая о давно разразившемся скандале в рядах жюри, неумышленно лепили и лепили очередные ляпы, один мерзопакостней другого.
Тот член жюри, что поведал мне эту историю, не мог удержаться от истерического гогота, и, чтобы не смущать народ, вылетел, прикрывая рот, из зала в пустой коридор и там, наконец, разразился безудержным смехом на полную катушку.
Эхо его гомерического ржанья разнеслось на весь клуб...

Так вот. Когда у председательницы жюри возникло опасение, что вот-вот её карьера рухнет после «показа полового акта», который мы вознамерились совершить на глазах честной публики, она встала и громким, но дрожащим от волнения голосом произнесла: «Жюри считает продолжение сценки нецелесообразным».

Это был нонсенс.
Это был скандал на всю округу!
Никогда ещё в истории смотров художественной самодеятельности председатель жюри не обрывал выступление актёров на полуслове.

В зале находились студенты других ВУЗов, видевших такой позор.
Слухи о нашем выступлении потом распространялись и в межинститутской среде.
Мединститут гудел, как растревоженный пчелиный улей, пересказывая произошедшее на смотре в клубе Кринова, и вполне обоснованно ожидая самой страшной в истории студенческих смотров «кровавой развязки».

(продолжение следует)