Глава "Клоп МАЯКОВСКОГО"

сцене — Шурик Малышев, изображающий пьяненького Присыпкина, в драных джинсиках и с босыми грязными ступнями. На нём мятая рубашка с закатанными по локоть рукавами.
Малышев полусидит, вальяжно развалившись на дощатом полу сцены.
У его ног стоит гранёный стакан. В зубах он мусолит дымящуюся папиросину. В углу — смятые раздавленные окурки и пустые стеклянные бутылки.

Профессор: «Смотрите, он будет делать так называемое «Курить».
При этих словах Присыпкин живописно затягивается папиросиной и пускает кольца дыма под потолок.
Воображаемая публика издаёт где-то за сценой изумлённо-восхищённые звуки. Растоптав голой чёрной от грязи пяткой недокуренную папиросу, Присыпкин протяжно просит: «Опохмелиться...».
Профессор подбегает и наливает ему стакан чистого неразбавленного спирта из бутыли, на которой крупно обозначено: «100%-ный этиловый спирт. Осторожно! Токсично! Смертельно опасно!».

«А теперь, — говорит Профессор, возвращаясь за трибуну, — он будет делать так называемое «Пить».
Голос из толпы: «Ах не надо, не надо! Не мучайте бедное животное!»
«Скрипкин, опрокиньте!» — потребовал увлечённый Профессор.
"Актёр" Сашка Малышев сладострастно и резко опрокидывает стакан себе в глотку.
Раздаются голоса толпы: «Ужас-ужас-ужас! Вызовите скорую и пожарную команду! Реанимацию сюда немедленно!».
Шурик в ответ занюхивает выпитый спирт грязным рукавом рубахи. «Налей ещё!» — грозно требует Малышев, демонстрируя Профессору в протянутой руке гранёный стакан.
«Нет уж.. Хватит на сегодня!» — резюмирует Профессор, ногой отодвигая бутыль со спиртом подальше от Присыпкина.
«А я сказал: «Налей!» — заорал Присыпкин, грозно надвигаясь на щуплого Профессора.
При этом, обращаясь к зрителям,  возмущённо произносит, как будто ищет защиты: «Товарищи-братцы! Я протестую!!! Я ж не для того размёрз, чтобы вы меня теперь засушили!..».
Голоса из толпы: «Детей, уведите детей!», «Намордник ему, намордник!» «Ах, только не стреляйте!», «Какой ужас!», «Профессор, немедленно прекратите...».

На этом месте почти законченная пьеса резко прерывается.
Из середины онемевшего зала, там, где размещается строгое беспристрастное (до сих пор сидевшее в траурно-молчащем оцепенении)
жюри, начисляющее факультетам баллы за каждое выступление, как в КВН, встала ответственная за проведение смотров художественной самодеятельности (иначе говоря, худрук) и громко заявила: «Мы считаем продолжение сценки нецелесообразным. Покиньте зал!».

Я от неожиданности и резкости её распоряжения (мне даже показалось в тот момент, что искусственные волосы профессорского парика на моей голове встали дыбом!) смутился, покраснел, как рак, и тихим голосом еле слышно протянул: «Извините!».
Покорно кивнув, я исчез в закулисье.
...Где-то на задних рядах, в углу, раздались редкие, но горячие аплодисменты.
В зале повисло гробовое молчание...

Занавес спешно закрылся.
Чтобы хоть как-то прикрыть явный конфуз, организаторы смотра спешно выгнали на авансцену первокурсников в шортиках и белых гольфах,
которые повторили, в страхе и растерянности, свой номер, открывавший фестиваль художественной самодеятельности.
Понимая нелепость ситуации, дрожа красными коленками, срывающимися от волнения голосами они затянули: «Дети разных народов, Мы мечтою о мире живём...»

Крайне досадно. Перед их выступлением я успел только изречь последнюю фразу сценария: «Простите, товарищи.. Простите.. Насекомое, ой, животное, утомилось. Шум и освещение ввергли его в состояние
галлюцинации. Успокойтесь. Ничего такого нет. Завтра оно успокоится... Тихо, граждане, расходитесь, до завтра».
В финале должна была прозвучать тихая музыка типа «Спокойной ночи, малыши».

Угроза выкидыша

Последствия нашего выступления имели непредсказуемую перспективу. Через две недели в перерыве лекции по эпидемиологии доверенное лицо факультетского бюро комсомола, студент нашего потока, растерянно зачитал два противоположных по своему содержанию документа.
Все студенты далеко за пределами нашего потока (санфак других курсов, другие факультеты и даже студенты политеха, инъяза и строительного института) были хорошо осведомлены (или наслышаны) о произошедшем скандале в клубе имени Кринова.
Так что текст оглашённых документов упал на благодатную почву. Первый документ —
Постановление факультетского бюро, гласил: "За попытку показа аморальной сценки на факультетском смотре художественной самодеятельности объявить студенту четвёртого курса
санитарно-гигиенического факультета Смородину П.А. Выговор».
Второй, как бы нахально передразнивая, противоречил первому: «За активное участие в художественной самодеятельности (и так далее по тексту первого постановления) объявить Смородину П.А. благодарность».

Все, сидевшие на лекции, грохнули мощным залпом смеха.
Я лично видел ноги одного из хохочущих, задранные от неудержимого смеха на парту.

Комсомольский гонец продолжал дезориентированно сличать два постановления одного и того же органа - факультетского бюро комсомола. Ничего логичного он в них не нашёл. Они были совершенно противоположными по содержанию.

Я не стал выяснять мотивы происхождения этих взаимоисключающих документов. Догадываюсь только, что первый (с выговором) был состряпан по горячим следам нашего "крамольного" выступления, а второй - спустя некоторое время, когда комсомольские активисты опомнились, разлбравшись в том, что наша сценка являлась ничем иным как точной копией знаменитого "Клопа" Владимира Маяковского. Но об этом чуть позже.

Народ, то есть студенты нашего потока, и без того дали категоричную оценку комсомольским крючкотворцам.

Прошло ещё две недели.
Почти зелёная от страха Люба Морозова, имевшая доступ к телам ответственных партийных лиц, сообщила "аморальной труппе", что, возможно, нас попросят из института: дело, якобы, дошло до ректората, который полномочен решать судьбу проштрафившихся студентов.
От факультетского бюро дело все эти дни шло по восходящей: бюро комсомола всех инстанций, вплоть до бюро института, - партком института — ректорат.
На всех этих этапах в подробностях разбирали текст и действия актёров 4-го санфака.

Девчонки, которых я завлёк на театральные подмостки и не потрудившиеся хорошенько заучить текст обвиняли меня.
«Ну, Смородин, если мы вылетим из института, в который так трудно
было попасть, мы тебе устроим!» - угрожали мне девчонки.
Удивительно, но ни на одну так называемую «разборку», устроенную в различных инстанциях, главного режиссёра и сценариста-постановщика не приглашали. Хотя бы для того, чтобы выслушать его объяснения.
Нас осуждали за попытку «протащить показ полового акта» на сцену
института. Весьма удивившая меня формулировочка. Ни о каком «половом акте» в наскоро состряпанной пьеске и речи не было.
А уж тем более даже не предпринимались попытки показа какой-либо «обнажёнки», не точто соития!

На ректорате заслушали партработницу, худрука, председателя жюри — всех в одном лице.
Она повторила свой тезис о, якобы, выскочивших на сцену хулиганах 4-го курса санфака, начавших разнузданную оргию из слов и действий. Главным у них был "тот самый Смородин".

Руководство настоятельно попросило худручку хотя бы вкратце, в общих чертах, изложить суть нашумевшей пьески.
Та стала подробно описывать сценку до точки, которую она поставила, заявив о «нецелесообразности» продолжения номера худсамодеятельности.
Даже в том, искорёженно-искажённом, её пересказе умные люди, читающие классику и посещающие лучшие театры страны увидели «Клопа» Маяковского.
Один из членов Ректората, профессор, заведующий кафедрой эпидемиологии Минеев так и заявил: «Товарищи, да это же «Клоп» Маяковского!».

Дело, с таким трудом взбиравшееся по властной вертикали, начало резко спускаться вниз по схеме «Ректорат — партком — бюро комсомола» с противоположными резолюциями.
Вместо «объявить выговор», «принять меры по недопущению», «рассмотреть вопрос с вытекающими оргвыводами» в документах значилось: «взыскания считать утратившими силу», «за активное
участие», «объявить благодарность».
Комсомольцы, ещё не так давно яро гнобившие Смородина, вдруг  спохватились.

Следует отметить, что санфак (ныне - медико-профилактический факультет) на смотрах той поры всегда был на «почётном» третьем месте из трёх возможных.
Такая большая пьеса по объёму тянула аж на сто присваиваемых баллов, которые автоматически выталкивали санфак на лидирующее первое!
Сломя голову, бывшие суровые судьи ринулись почему-то не ко мне, глубоко обиженному ими ранее, а к исполнителю главной роли Шурику Малышеву.
Они предложили ему выдвинуть нашу пьесу на межинститутский
смотр-конкурс (при условии, что он принесёт — на согласование и утверждение этой камарильей тот самый злополучный сценарий «Клопа»).
Торжествующий и дышащий законной местью Сашка мудро ответил, что почитать «Клопа» они могут из любых доступных источников, в той
же библиотеке, например.
Партократы заупрямились, продолжая требовать сценарий.
Шурик в конце-концов взбеленился и пригрозил напрочь отказаться от наших каких-либо выступлений на сцене института.
И  сдержал своё слово.
...Так закатилась театральная карьера умеющего всех рассмешить Сашки Малышева. И моя - режиссёрская...

Девки нашей группы облегчённо вздохнули, узнав о деталях рассмотрения нашего вопроса на только что состоявшемся Ректорате.
Думаю, что на сцену, как и Шурик, они ни при каких обстоятельствах больше никогда не полезут.
Стресс сделал своё чёрное дело.
Я тоже не в последнюю очередь обиделся на горе-руководителей от искусства, не умеющих распознать в самодеятельной студенческой постановке бессмертного «Клопа».


В девятнадцатом ряду


Спустя несколько лет один из очевидцев, находившийся в девятнадцатом ряду, где тогда разместилось жюри того знаменательного смотра, поведал мне о реакции жюри на наше выступление.
Как я уже говорил, девчонки нашей группы отказались принять участие в
генеральной репетиции. Поэтому номера никто не видел. В программке же, которая содержала перечень номеров художественной самодеятельности, не было и намёка на «Клопа» Маяковского.

К своей чести, я и не ставил такой творческой задачи — перенести на нашу сцену бессмертное творение великого поэта.
Мне хотелось сквозь призму «Клопа» показать затрапезный неопрятный облик нынешнего студента санфака.
Дело в том, что пьянство, курение, азартные игры — явления довольно
распространённые на санфаке.
Их-то и захотел я пронзить безжалостным острым сатирическим пером Маяковского. Поэтому в программке был отмечен только жанр номера - «фантастическая сценка».

...Когда мы начали оживлять Шурика, весь зал впился глазами в происходящее на сцене, так как это выглядело нетривиально, свежо, с большим юмором.
Торчащие из-под белой накрахмаленной простыни грязные стопы добавили приличную порцию в копилку смешинок.
Дымящиеся разноцветные лампочки произвели должный эффект на фоне космической музыки.
Зал взорвался хохотом, когда из простыни появилось взлохмаченная грязная чуть глуповатая морда