Феррейра наклонился и открыл ящичек стола. Вооружившись блокнотом с ручкой, начиркал что-то нечленораздельное. Вновь глянув на собеседницу, спросил:
– Подозреваемый оставил что-либо после себя? Может, телесные повреждения?
– Нет, не думаю. Он душил меня, но следов не видно. Залепил пощёчину, но не сильную. Во время акта пользовался презервативом. Утром в комнате пахло… Он – вонючка… но, думаю, сейчас запахи выветрились.
Теперь майор изучал бёдра. Судя по всему, они нравились гораздо больше. Гоняя слюни во рту, задумчиво кивал во время речи Мануэлы, но та догадалась, что полицейский витает в жарких фантазиях.
– Сеньор, вы даже не спросили, как меня зовут! – гаркнула, решив задеть блюстителя порядка. – Разве для дела не важна личность потерпевшей? Не сочтите за грубость, но мне кажется, будто вы совсем меня не слушаете!
– Мне и без того известно ваше имя, милочка… – протянул Феррейра, пронзив собеседницу презрительным взглядом. Ещё секунда и проткнул бы насквозь. – Мануэла Вивейрос, так? И почему же вы такая нетерпеливая?
– Поскольку хочется больше внимания с вашей стороны, сеньор! – подавшись вперёд, ответно пробуравила майора глазами. – Я вижу, как пялитесь на моё тело, вам не стыдно?!
– А вам не было стыдно купаться голой и трясти попой перед посетителями пляжа, а? – краешки губ полицейского устремились вверх. Видимо, это означало улыбку. – На пляже отдыхали и дети, и старики. Да, большую часть времени он пустовал, но зайти туда могли все от мала до велика. Так что…
– Хватит! – на смену стыду пришла ярость, а Феррейра стал по-настоящему неприятен. – Это было несколько лет назад! Подумаешь! Я пальцем никого не трогала, ясно?! А меня… меня… меня отодрали, как козу в огороде! Накажите мерзавца!
Истерики уже давно не трогали майора. Он относился к числу людей, способных охарактеризовать катастрофу с разбившимся вдребезги самолётом как немного жёсткую, но управляемую посадку.
– Прекращай вопить, принцесса! – Феррейра подался вперёд и, если бы не выпиравший на метр живот, уткнулся бы носом в Мануэлу. – Может, ты просто пое****сь всласть, а теперь хочешь встряхнуть деньжат? Очень уж похоже, учитывая, что работаешь официантом в кафе. Или поваром? Или посудомойкой? Не важно! Следов нет, а выглядишь как после чудно проведённого отпуска! Внизу, в холле, есть зеркало – глупцов можешь искать в нём. Ты ошиблась, зайдя в этот кабинет: я мгновенно считываю меркантильных женщин, и ты очень уж похожа на такую. Не дуй губы, пусечка! Я потолкую с сеньором Алмейдой, имя записал. Но не питай иллюзий на этот счёт. Девушки не должны зарабатывать подобными обвинениями.
На секунду Мануэла впала в ступор, но уже в следующее мгновение дыхание перехватило от наплыва волны неистового гнева. Неудержимой животной злости.
– Не должны зарабатывать вы, конченный дон Педро! Поймали лоха с травой, сшили дело, а в остальное время сидите и разглаживаете складки на пузе! Посмотрите только, какое оно у вас отросло! Грязная жирная свинья! Бесполезное создание! Ты должен защищать меня – жертву насилия – а не обвинять в меркантильности… Гад! Сволочь! Подонок!
Воздуха не хватало. Привстав со стула, размахивала руками перед лицом Феррейры, а вновь опустившись на металлическое сиденье и даже стукнувшись копчиком, тяжело задышала.
– Вот это тебя бомбануло, дорогуша! – рассмеялся майор. – Какая экспрессия, какая подача! Браво! В тебе умирает талант актрисы театра и кино. Знаешь что? Если вдруг прогуляешься по «Аллее славы» Голливуда и не найдёшь там звезды с позолоченными буквами «Вивейрос» – возвращайся ко мне. В таком случае, приму заявление, ведь лишать такую актрису звезды «Аллеи славы» – настоящее преступление!
Полицейский не переставал смеяться, а Мануэла приходила в себя. Её словно накрыло снежной лавиной.
– Так, ладно. Это начинает мне надоедать. Если сдриснешь прямо сейчас, то прощу тебе оскорбление представителя власти. В ином случае рискуешь загреметь на неделю исправительных работ.
Мануэла продолжала глубоко дышать. Угроза не пугала. Собравшись с мыслями, в последний раз посмотрела в глаза Феррейре и прошептала:
– Чтобы с твоей дочерью сделали то же самое!
Вскочив со стула, скрылась в коридоре. Майор просидел неподвижно около минуты. Вспоминал дочь. Она уехала в Европу и уже три года проживала во Франции. Феррейра не воспринимал всерьёз ни одно из слов, но последняя реплика задела его за живое. По-прежнему считая потерпевшую выдумщицей, решил, что с Мигелем Алмейдой всё же пообщается.
***
Мануэла опомнилась лишь в центральном парке «Жардим Идиал». Три километра до него шла пешком, но сорокаминутная прогулка пролетела незаметно. Сейчас, сидя на лавочке напротив фонтана, пускавшего мощные струи воды, брызги которых падали всего в шаге от скамейки, плакала. Эмоции взяли верх. «Холод» толстого майора стал куда более ожидаемым, но полицейский, в отличие от родителей, имел реальную власть и мог помочь.
Вытерев слёзы руками и не придумав ничего остроумнее, подошла к фонтану и умылась оттуда. Сложно представить, чтобы вытворяла подобное в других ситуациях, но сейчас было наплевать. Оставался один человек, способный понять и поддержать. И он-то точно не пошлёт на небо за звёздочкой. Предстояло вновь пройти не один километр пешком, поскольку автобусы туда не ходили, а на такси денег не осталось.
Приблизившись к окраине города и увидев широкую тропу, почувствовала облегчение. Когда-то ненавидела эту дорогу, но времена изменились. С высоченными пальмами теснились гевеи, цедрелы, копафейры и ещё множество неизвестных деревьев с кустами. Пели птицы. Их голоса заполняли пространство настоящей какофонией, но подобный хаос вовсе не раздражал. Наоборот, трель рыжебородого дрозда, перемешавшаяся с пронзительными криками одноусого звонаря, поднимала настроение. Отсутствие кукушек радовало, ведь расшатанные нервы точно приказали бы мозгу считать количество кукований. Мануэла не верила в приметы, но, если бы лесная птица утомилась после одного-двух, тревога мгновенно дала б о себе знать.
Деревянная ограда выглянула сквозь листву. Совсем быстро. Прогулка вернула силы, а плаксивость испарилась. Остановилась у ворот, высокие входные двери которых не закрывали даже ночью. На одной из них выгравировали крест, на другой – лик Христа-Искупителя. На территории возвышался белокаменный храм, а рядом расположились ветхие землянки.
– Тор! Тор! Ну-ка, выходи!
Верный друг услышал голос и ринулся к гостье. Пёс, хоть и служил сторожевым, Мануэлу знал со щенячьих дней. Огромная дворняга с квадратной мордой, мощными лапами и добрыми глазами выпрыгнула из будки и побежала навстречу. Поравнявшись, Тор встал на задние лапы, намереваясь облизнуть лицо давней знакомой. Мануэла хохотала. Потеряв равновесие, упала на землю. Битву за «лизь» лица пёс выиграл.
Шум привлёк хозяйку монастыря. На вид Берте было немногим больше семидесяти. За добрый взгляд широких карих глаз аббатису прозвали «бабушкой каждого в Гуаруже». Красное лицо, нос-картофель и седые волосы – неказистая внешность не мешала выполнять основную миссию: творить добро. Вот уже пять лет Берта управляла женским монастырём святого Хуана. Однако прихожанами далеко не всегда становились женщины. Во-первых, настоятельница читала еженедельные лекции «О доброте душевной да помощи ближним». Вход на проповеди значился свободным. Приди хоть чёрт в ступе – впустила бы. Во-вторых, много раз помогала бездомным: оставляла в землянках, кормила, выдавала чистые вещи. Статистика – вещь упрямая, и спорить с ней сложно: львиную долю маргиналов Гуаружи составляли мужчины. Аббатиса предоставляла кров и хлеб каждому алкоголику, тунеядцу, наркоману – исключений не делала. Сама жила бедно. Всё же популярность «второй матери Терезы» – так негласно величали Берту – распространилась далеко за пределы прибрежного города. Её знал даже мэр Сан-Паулу. Вороватый политик, у которого совести не больше, чем мозгов у флюгера на ветру, разок заехал в монастырь святого Хуана. Восхитившись, пообещал финансирование. Берта не поверила и рассмеялась мэру в лицо: военное правительство настоятельница не признавала. Градоначальник, тем не менее, слово сдержал и ежемесячно перечислял около тысячи крузейро. Попросил лишь не заниматься политикой на территории монастыря. Прихожане также не оставались в долгу, жертвуя аббатству столько, сколько могли.
[justify]– Тор, оставь мою девочку! –