[justify]
Послеобеденную тишину в тот день разорвали крики Иды — их было слышно снаружи, от самого дома, будто внутри кого-то били палками, долго и без разбору, как поросенка, которого не смогли добить с первого раза. Пока любопытные тянули шеи к двери, Клара и Дора носились туда-сюда по дому и двору с тазами воды, мокрыми скомканными тряпками, обмылками белого хозяйственного мыла и бог весть чем ещё. Было около трёх часов дня, середина июля, маленькая деревня на пойме реки.
Летом послеобеденное время здесь не оставляло выбора: либо идти остужать ноги в реке, либо валиться без дела — в тяжёлую, липкую дремоту. В этом месте — таком, что и деревней её можно было назвать лишь с натяжкой, — в тот день после обеда никто не смог передохнуть. Пацанята, пользуясь тем, что взрослым было не до них, сорвались к бетонному каналу: он шёл полный ледяной воды, готовой пойти по огородам и картофельным полям. Взрослые же стояли на ушах из-за соседки: она, похоже, умирала прямо там, растянувшись на кровати.
Ида жила с Кларой, дочерью — «старой девой», как говорили, — в старом доме на отшибе. Толстые глинобитные стены, шероховатые, комковатые — такие теперь уже не ставят. Глина, солома и тяжёлая утрамбовка, которую делали ногами, босиком, день за днём, под солнцем. Крыша — на жердях, под толем, прохладная и тихая, но клопов в ней водилось с избытком.
Два или три раза им говорили, что дом надо бросать и перебираться ближе к людям, но ни Ида, ни дочь не соглашались.
— Да на кой мне этот посёлок, если тут у меня всё есть? — отмахивалась старуха от соцработников, которые приезжали снова и снова, пытаясь втолковать: мол, уже не те годы, чтобы жить так далеко от всего — на попечении дочери, которая, по их словам, была «немного не такая».
А дело было так: утром того несчастья Ида вышла искать ондатру — на угли. Вышла рано, пока Клара ещё спала, знала: если выйти на рассвете, зверёк попадается как раз в тот час, когда выбирается из нор— покормиться у берега, среди росистой, жёсткой, выгоревшей травы.
Ида была старуха невысокая, плотная и крепкая — из тех, что вырастают не в тепле, а на молоке, каше-дроблёнке и домашнем сыре. Выглядела старше своих семидесяти: в поле время идёт иначе, чем в городе — жёстче к коже, зато мягче к нутру.
Почти всегда она ходила в юбке цвета земли, из плотной ткани, обтягивающей ноги. Ниже — старые колготки, уже не поймёшь какие, и тёмные кожаные туфли. Сверху — шерстяная кофта или пиджачок, чтобы увернуться от утренней прохлады. Волосы — короткие, с редкими седыми завитками, которые она не расчёсывала нарочно: так было проще.
В то утро она вышла не одна, а с Псом — дворнягой, который пару лет назад объявился у дома: дрожал от голода, весь в клещах. На шее у него болтался «ошейник» из тряпья и бечёвки — толку от него не было: паразиты всё равно облепили спину до самой холки.
Клара к псу прикипела. Пару дней кормила его объедками, а когда убедилась, что он тихий и не злой, уговорила мать оставить — пусть будет компанией. Заодно отпугнёт лис, что повадились таскать кур.
— Будешь Пёс, — сказала она, и он смотрел на неё внимательно, почесывая задней лапой ухо, набитое блохами. Первые дни Пёс будто одичал и в игре передушил четырёх кур, так что его привязали под старой ивой — пока не пообвыкнется и не перестанет дурить.
Ида шла к реке искать ондатру, в руке — дубовая палка, отполированная временем, голая, гладкая. Пользовалась ею как дубинкой. Там, где берег был подмыт и трава примята, зверёк ходил одними и теми же тропками — от воды к кормёжке. Ида знала эти места наизусть. Она присела, вытащила из кармана тонкую проволоку, согнула её в петлю и закрепила между корней, у самого выхода из норы, так, чтобы зверёк, вылезая, непременно сунул голову. Ондатра попалась тихо — без охоты, без героизма: короткий рывок, шорох в траве, тяжёлая тёплая тушка в руках. Ида не любила смотреть, как зверь ещё живёт в её ладонях, — поэтому делала всё быстро: один сухой удар палкой — и зверёк вверх лапами. Пёс рядом сидел и не вмешивался: его к этому приучили сразу.
Было одиннадцать утра. Ида возвращалась с двумя ондатрами — тушки висели головой вниз, тяжёлые, ещё тёплые, и из ноздрей сочилась тёмная кровь — не ручьём, а медленно, скупо, как будто и она устала. Пёс бежал следом, высунув язык, с той довольной, почти детской мордой, какую делают те, кто уверен: сегодня всё сделано правильно. Тянуть нельзя: зверя надо было разобрать сразу, чтоб не схватился лишний запах.
Пока Клара грела воду на плите, в чугунке, она видела, как вдали, на самом краю поля, начинает вырисовываться мать: тёмная фигура, и рядом мелко трусит Пёс. Разглядеть толком она не могла, но знала: Ида идёт не с пустыми руками. И каждый раз, узнавая этот чуть прихрамывающий, усталый шаг, Клара думала о том, что будет без этой женщины. «В день, когда она умрёт, я умру вместе с ней», — думала Клара спокойно, как думают о вещах очевидных. Ловить ондатру она не умела — мать не учила. Остаться одной значило умереть: от голода или от страха. А лучше умереть один раз, чем жить в страхе каждый день».
В школу Клара ходила только до четвёртого класса. Потом нужно было ездить дальше, начинать учёбу всерьёз, но Ида не захотела. Сказала просто: «Оставайся дома. Помогай. Я одна не справлюсь». Клара не спорила — она и не умела спорить. Школа закончилась так же тихо, как и началась, будто её и не было.
Муж Иды, отец Клары, давно «утонул в водке», так она сама говорила, и оставил их вдвоём на этом отшибе. Жили кое-как: козы, огород, редкая помощь от соседей, да то, что удавалось добыть. Люди судачили: с тех пор как Клара осталась дома с матерью, стала «простоватой», «заторможенной». Говорить ей было не с кем — кроме этой женщины, которая и была для неё всем миром.
Когда Ида вернулась, она скинула тушки на доску, будто сбросила с рук тяжёлый мешок, и сразу повернулась к плите — проверить, дошла ли вода. На дворе у Иды стояло большое эмалированное ведро, рядом — таз для воды, нож, тряпка, соль. Они с Кларой подвесили тушки за верёвку — на гвоздь у стены, чтобы стекло лишнее и руки были свободны.
— Ну и намучились, — сказала Клара, глядя на две жёсткие тушки, и подумала, как думала всегда в такие минуты: бедные звери. Родились — только для еды. Наверное, им проще, чем людям: они хотя бы не знают, что умрут.
Ида надрезала у задних лап, стянула шкуру чулком — быстро, привычно, без лишних слов. Пёс смотрел, как Ида работает ножом — аккуратно, скупо, без красоты, голыми руками Ида выдирала кишки и швыряла псу: тот ловил «банкет» на лету и глотал почти не жуя как награду за терпение. Когда выпотрошила, она промыла тушки в холодной воде и откинула на чистую доску. Клара любила жареную ондатру, упрямо называла её «молочным поросёнком», хотя сама знала: это всё от голода, от редкости вкуса, от того, что праздник в таких местах бывает не по календарю, а по добыче.
— Подтащи решётку, Клара, — сказала мать дочери, подвешивая уже подготовленные тушки, чтобы они немного обсохли перед жаркой. Девушка подтащила маленькую решётку, подперла ножки кусками кирпича, чтобы поднять повыше, и полусгоревшей метлой подтянула угли.
Ида щедро посолила тушки и положила их брюхом вниз на медленный огонь, не «жарить», а томить, вытопиливая жир, чтобы всё дошло без спешки. Два часа они будут там — и за это время женщины успеют замесить лепёшки, без затей: мука, вода, соль, огонь, которые запекут тут же, на горячей сухой сковородке.
Пока Ида заходила в дом и споласкивала руки в тазу, она думала о Кларе. Как несправедлива была жизнь к ней: бедная девочка — без братьев, без отца, без пары, одна… и ещё такая молчаливая родилась.
С рождения Ида знала, что девочка «странная» — это было видно по глазам. Хуже того: из-за осложнений при родах — перенашивала срок — у ребёнка при рождении были проблемы с кислородом. Врачи сказали: «скорее всего, она не будет совсем уж нормальной». После такого испуга Ида больше не захотела детей. Люди шептались, что именно эта печаль и толкнула её мужа пить как проклятого.
Полдень прошёл, солнце раскалывало землю во дворе. Мухи кружили над пятнами крови, а пёс, встав на задние лапы, боком облизывал край доски, где оставались следы разделки.
С этими двумя ондатрами у них вышел и обед, и ужин. Клара накрыла стол под навесом: клеёнка, две эмалированные кружки, кувшин с тёплым компотом, две тарелки и приборы.
Ида вынесла еду. Поставила посреди стола — мясо, лепёшки, кружки. И дала знак начинать: ножом и вилкой они отделяли мясо от костей, тянули волокна, макали в соль, ели вприкуску с лепёшками. Мука, мясо, горячий жир. Мясо запивали тёплым и сладким компотом — чтобы легче шло.
Спокойно, но жадно, в той особой тишине, какую знают только такие места, Ида и её дочь съели всё. Потом сидели, раздувшиеся, на деревянных табуретах, ожидая, что сама жизнь ненадолго их отпустит — даст забыться в дрёме.
…Мухи уже начинали садиться на их онемевшие губы, когда Ида почувствовала первый спазм — колющую боль где-то в пояснице, так что перехватило дыхание…
Она подвинулась на стуле, решив, что это просто застряло внутри что-то пустяковое, и тут накрыло второй волной — ниже, в животе. Тело сразу скрутило. Она почувствовала, как кишки раздуваются, наполняются воздухом, который поднимается вверх и давит в груди. Острый укол возле сердца её напугал.
— Пойду-ка я полежу… Ох и тяжёлый обед, — сказала она Кларе.
А та была занята журналом — старым, выцветшим, с полуголой женщиной на обложке, где-то у моря.
— Ну, скажи, если что, — ответила она, не поднимая глаз, и вдруг подумала, каково это — трогать море рукой.
Ида, волоча ноги, дошла до спальни и рухнула на старую металлическую кровать. Пружины — на самом деле решётка из толстой проволоки — заскрипели, когда она упала всем весом.
Свернувшись калачиком, Ида чувствовала, как мясо, жир, мука и сладкое питьё превращаются внутри в холодный,
