тяжёлый камень, который медленно твердеет в животе. Тело жаловалось — оно не выдерживало столько еды сразу.
Она ворочалась. Покрывалась холодным потом. Её сводило судорогой. Иногда газы вырывались резко — и боль на миг отпускала, но этого было мало: Ида понимала, что дело становится только хуже.
Слишком поздно было вызывать рвоту, слишком рано — чтобы организм сам захотел освободиться: всё ещё переваривалось, бродило, жило своей злой жизнью. Оставалось только ждать.
Весь вечер Ида пила травяные чаи — без толку. Ночь стала адом из стонов и бессонницы, а Клара была рядом: носила стаканы тёплой воды, заваривала травы, давала таблетки, всё, что находилось под рукой.
Когда солнце поднялось, Ида уже не смогла встать с кровати даже до туалета. Боль стала невыносимой. И запах в комнате тоже. Грудь сдавливало так, что не хватало воздуха, а внутри мясо, лепёшки и сладкое питьё продолжали бродить, словно их там оставили нарочно.
Клара уснула на лежанке рядом с матерью и тихо похрапывала. Глубокий стон боли разбудил её. Она решила наконец идти за помощью к соседке Доре. Когда Дора поняла, в чём дело, она запрягла кобылу и отправила Клару в посёлок за доктором, а сама набила плетёную корзину несколькими пучками сухих трав, домашним хлебом и отправилась присмотреть за матерью Клары, пока она вернётся с врачом.
Дора нашла соседку, корчащуюся на кровати. Вошла в комнату, открыла окно — проветрить смрад — и потрогала лоб: проверить, есть ли жар. Лоб был горячий.
— Приготовлю настойку на молоке, Ида, — сказала Дора. — Это тебя размягчит, может, «сходишь».
Она набила кастрюльку травами, залила их тёплым козьим молоком, заварила и подала соседке, которая с трудом собиралась сесть.
— Я уже не знаю, что делать, Дора, — сказала Ида, беря отвар и делая пару глотков.
Травяной настой с козьим молоком дал обратный эффект: Иду раздуло ещё сильнее. Изнутри кожи слышно было, как кишки пузырятся, будто умоляют о милости. Ида снова легла, Дора помогала, избегая взгляда: понимала, что идея с отваром была плохой.
Минуты тянулись. Стоны становились громче. Нетерпение Доры — тоже. Глядя, как Ида мечется на мокром, вонючем матрасе, Дора думала о её жизни: бедная, не повезло. С детства мучилась с пьющим отцом, потом муж — туда же. Да ещё и дочь «не такая». Кто знает, почему бог иногда сильнее издевается над одними, чем над другими.
Стоны перешли в плач, плач — в звериные всхлипы. Кожа у Иды стала серой — такой, какой делается ондатра, когда её опускают в кипяток. Дора прикладывала мокрые полотенца ко лбу и приговаривала:
— Держись, Идушка, доктор уже в дороге.
Она устроилась на табурете у кровати, перекрестилась и начала молиться. С каждым «таинством», которое она оставляла позади, Дора просила за здоровье соседки — и, главное, чтобы доктор приехал раньше, чем эта женщина умрёт у неё на руках. Когда уже почти дошла до «Отче наш», дверь распахнулась: вошли Клара и врач, с потёртым старым кожаным саквояжем.
— Ну, где тут покойница? — сказал доктор с той кислой шутливостью, которая бывает у людей, живущих спокойно, потому что верят: у них есть ответы почти на любую боль.
Клара посторонилась. Мужчина вошёл в комнату, попросил у Доры место и встал рядом с Идой. Тут же вынул термометр и сунул ей под мышку, а стетоскопом прослушал сердце.
— Что, ондатра тяжело лёгла? — поддразнил он, слушая и глядя на зрачки. — Вот тебе и поделом — не угощала.
Ида не знала: смеяться ей, плакать, кричать, стонать — или просто лечь и умереть.
— У этой женщины запор — такой, что мать его… — сказал врач, сматывая стетоскоп и убирая обратно в саквояж. — Сделаем соляную «прочистку». Закройте окно и занавески, пожалуйста. А вы, Ида, ложитесь на живот и снимайте трусы.
Боль была такой, что места для стыда не осталось. Она знала, что сейчас будет. Дора смотрела в ужасе, крестилась снова и снова — уже начала новый круг молитв. Клара пошла на кухню, закрыла ещё и входную дверь, чтобы разогнать сплетников. Увидев, как соседи сунули носы внутрь, Клара так сверкнула глазами, что те разлетелись, как куры от метлы.
Доктор достал из саквояжа пакет с раствором и повесил его на гвоздь над спинкой кровати, подключил прозрачную трубку и на другом конце — полую пластиковую насадку.
— Ну-ка, Ида, на четвереньки, как сердитый кот, — сказал он.
Клара и Дора отвернулись, чтобы не быть свидетелями. Дора ещё и перевернула маленькую картинку Девы Марии на тумбочке: святой матери тоже незачем участвовать в этом.
— Считай до трёх, — сказал врач Иде — и не дожидаясь, с той холодной врачебной аккуратностью ввёл насадку внутрь женщины. Облегчение было мгновенным — и обманчивым.
— Открою раствор — и дадим ему капать минут двадцать, пока подействует. Придётся потерпеть, — говорил он, снимая белые перчатки и сворачивая их в комок.
Ида ощущала, как весь вес тела ложится на колени и ладони — они уже дрожали. Густая жидкость прокладывала себе место, ещё сильнее раздувая кишки, которые не прекращали жаловаться. Ида стонала , Дора молилась, а Клара смотрела в стену и ожидала команду.
Врач спокойно сидел на краю кровати и ждал, пока пакет не опустеет.
— Ну, сейчас посмотрим, что почём и сколько «три сапога пара», — сказал он, вынимая насадку и затыкая всё большим пальцем, чтобы лекарство не вышло слишком рано — будто не хотел, чтобы шарик сдулся.
— Все в сторону — палец убираю! — предупредил он, оборачиваясь.
Клара и Дора стояли по бокам, будто телохранители. Врач отступил и убрал палец, отпуская тело Иды.
Взрыв долетел до стены. Крест, висевший там, получил струю и рухнул на пол. Дора крестилась и кричала от отвращения, второй рукой закрывая глаза.
Ида опорожнялась — с газами, стоном наслаждения и желудочными соками, которые били фонтаном вместе с кусками ондатры и лепёшек: всё это выходило там же — недопереваренное.
— Святой боже, женщина! — поражался врач, видя, что этому нет конца. — Ну конечно тебя так скрутило!
Ида выгибалась, набирала силы и выгоняла из себя демонов — будто это был экзорцизм. Постепенно, с минутами, поток ослаб. Ида расслабилась, обняла подушку и начала засыпать — когда услышала, как врач даёт указания Кларе и Доре на кухне:
— А теперь пусть отдохает. Потом разбудите и дайте чаю с парой печений — и всё. Два дня только так, пусть желудок хорошо очистится.
— Спасибо вам огромное! Что бы мы без вас делали, доктор, — говорила Клара, растроганная, с облегчением и изнеможением, будто сама только что родила.
— Сколько я вам должна?
Врач поднял саквояж, подумал секунду — об Иде, о Кларе, об этом доме.
— Ничего не надо. Пусть потом ондатрой угостит, — сказал он и вышел, улыбаясь.
В доме снова стало тихо.
Послеобеденно.
Как будто ничего и не было.
[/justify]
