Иногда мне кажется, что я живу в доме с призраком. И этот призрак — я сам. Тот, из прошлого. Он не стучит посудой и не скрипит половицами. Он тихо сидит в углу моей памяти, свернувшись калачиком, и дышит мне в затылок своим тёплым, знакомым дыханием.
Я вижу его следы повсюду. Вот в книжном шкафу стоит потрёпанный томик стихов, который я когда-то знал наизусть. Я боюсь его открыть. А вдруг я не почувствую ничего, кроме пыльного запаха старой бумаги? А он, тот юноша, плакал над этими строчками, пряча слёзы в подушку, потому что мир был слишком огромен и прекрасен для его сердца. Я боюсь, что, перестав чувствовать эту боль и эту восторженность, я убью в себе его последнюю, хрупкую часть.
Я ловлю себя на жестах, которые ненавидел в нём. Раньше, когда кто-то говорил мне о «взрослении», я слышал в этом слове предательство. Предательство собственных идеалов, мечтаний, той яркой и чистой веры в то, что можно изменить мир. Сейчас же я сам произношу это слово — «взросление» — с какой-то усталой, остывшей интонацией, оправдывая им своё бездействие, свой комфортный страх. Я оправдываюсь перед ним, тем мальчишкой в поношенной куртке, который смотрит на меня из глубины лет с немым укором.
Он был таким несгибаемым. Таким… неудобным. Он спорил до хрипоты, отстаивая какие-то абстрактные понятия вроде «чести» и «достоинства». Он мог уйти, хлопнув дверью, лишиться всего, но не поступиться принципами, которые сейчас кажутся мне наивным максимализмом. А что я? Я научился уступать. Договариваться. Смотреть в корень, который почти всегда оказывается финансовым. Я строю карьеру, коплю на ипотеку, выбираю диван попрочнее. И каждый раз, подписывая очередной контракт или соглашаясь на разумный компромисс, я чувствую, как где-то внутри тихо и незаметно умирает тот, кто считал, что душа — не место для сделок.
Самое страшное — это не стать хуже. Это стать им, но только потускневшим, обрезанным, удобной версией. Он горел, пусть и обжигался. Я лишь тлею, стараясь не создавать дыма. Его любовь была ураганом, сметающим всё на своём пути. Моя — ровная, предсказуемая, как график платежей. Я смотрю на своё отражение в тёмном окне поезда, везущего меня с работы, и вижу его черты — те же скулы, тот же разрез глаз. Но в этих глазах нет того огня, той одержимости будущим. Там лишь усталое отражение мелькающих фонарей.
Боюсь ли я его? Нет. Я боюсь его разочарования. Боюсь дня, когда окончательно пойму, что, убегая от его «ошибок», я убежал и от всего, что делало меня живым. Что, спасаясь от его ветра, я запер себя в душной комнате с кондиционером. И вот он сидит там, в углу, мой призрак, мой бывший я. Он не злобный, он просто грустный. И он ждёт, когда я наконец подойду и скажу: «Прости. Я так старался не стать тобой, что забыл, куда иду». А в ответ — лишь тишина. Потому что диалога с прошлым не бывает. Бывает только монолог в пустоте, где эхом отдаётся стук собственного, такого испуганного сердца.
