такой плотный и зеленый, казался больным. Листва на деревьях висела нехотя, будто ей тяжело. Воздух был мёртв — ни пчелы, ни мошки. А под ногами... под ногами земля шевелилась. Не вся, а у подножия старых дубов и сосен. Тысячи, десятки тысяч мелких, серо-коричневых жуков, размером с ноготь, методично обгладывали кору, подползали к корням, взбирались по стволам. И от их работы стоял тот самый сухой, неумолчный скрежет. Они двигались медленно, упрямо, не рывками, а как ползущая волна — туда, где ещё было что есть.
Элдрик присел на корточки, поддел щепкой одного из жуков. Насекомое не испугалось. Оно упало на спину, беспомощно задрыгав лапками, но его мощные, как тиски, челюсти продолжали безостановочно сжиматься и разжиматься, пытаясь укусить даже воздух. Элдрик чиркнул огнивом, поджёг край щепки. Жук дёрнулся. Лапки судорожно заскребли, и он медленно, но отчётливо пополз прочь, будто сам огонь был для него чем-то непереносимым. Элдрик бросил ему другую щепку. Челюсти впились в древесину, и через мгновение от неё уже летела мелкая бурая пыль.
— Тихоеды, — выдохнул Элдрик. — Чёртовы тихоеды. Я думал, они только в сказках для непослушных учеников водятся.
— Они едят дерево? — спросил Глинт, бледнея.
— Всё едят, — отозвался Элдрик, вставая и стирая с рук ощущение липкой трухи. — Дерево, кожу, шерсть... А ещё, если верить тем сказкам, они с превеликим удовольствием жуют волшебство. Любой защитный барьер, любое заклятье — для них как праздничный пирог. Чем сложнее и мощнее магия, тем сытнее они становятся и быстрее размножаются.
И словно в подтверждение его слов, из чащи, спотыкаясь о корни и хватаясь за стволы, вывалился молодой леший. Его одежда из мха и коры была в странных, будто выгоревших, пятнах, а лицо искажено паникой.
— Элдрик! Старик! Лес погибает! Мы пытались — клянусь бородой деда-пня! — обвести Рощу Ветров кольцом молчания, чтобы жуки уснули...
— И? — перебил его Элдрик, уже зная ответ.
— Они... они набросились на само заклятье! — леший почти рыдал. — Съели его! Я видел, как оно потускнело и рассыпалось, а они стали крупнее! И поползли дальше! Магия их только распаляет! Что делать?..
Леший опустился на пень, бессильно опустив голову на руки. Глинт смотрел на него, потом на бесчисленное полчище жуков, потом на Элдрика. В его глазах медленно гасли последние огоньки магического романтизма и загорался холодный, ясный свет понимания.
— Учитель, — сказал он, и голос его был негромок, но твёрд. — Значит, всё, что они могут съесть... бесполезно?
Элдрик кивнул, глядя, как жуки уже ползут к следующей, пока ещё здоровой сосне.
— Бесполезно. Остаётся только то, что несъедобно. Камень. Железо. Настоящий огонь. И всё, что им пропитано — до горечи и дыма. Его они не любят. Отползать будут медленно, но будут. И...
— ...И работа, — закончил за него Глинт. Он разжал и сжал кулаки, глядя на свои ладони, покрытые свежими мозолями поверх старых. — Та самая. Руками. Безо всяких заклинаний и жестов.
Именно в эту минуту, когда тихоеды принялись за сосну, а леший заглушённо всхлипывал, по дороге, поднимая клубы пыли, промчалась королевская карета. Она резко остановилась у дома Элдрика. Из неё выпал знакомый советник. Его лицо было цвета простокваши, а в глазах плавала паника, уже перешедшая в стадию отчаяния.
— Элдрик! Мудрейший! Кошмар! — закричал он, не здороваясь. — Тихоеды! Они уже у Рощи Ветров, это полдня ходу от последней фермы! Маги бессильны — их заклятья исчезают, как дым! Мы выслали отряд с факелами — огонь действует, но они медленно, медленно отползают, и их тучи! Что делать?! Король... Король в ярости и страхе! Если они дойдут до полей — голод! Если проникнут в город... Они ведь кожу, ткани, книги едят? Без магии мы их не остановим! А магия — это хлеб для них!
Элдрик медленно повернулся от леса к советнику. Он посмотрел на ряды своих наточенных, бесполезно сияющих инструментов. На Глинта, который уже не ждал указаний. На свой дом, на сарай, где лежали верёвки, смола и пустые бочки.
Он вздохнул.
— Совет? — переспросил он, и его голос прозвучал на удивление ровно. — Хорошо. Вот он. Первое: отозвать всех магов. Сейчас же. Чтобы ни одна дурацкая искра не долетела до жуков. Они так только обед для этой нечисти и готовят. Второе: собрать всех, у кого руки знают, что делать с железом и деревом. Кузнецов, плотников, дровосеков, угольщиков. Третье: много смолы, серы для дыма, самого простого масла. И сидра. Несколько бочек. Работа будет пыльная, жаркая и долгая. А городские стены… — он презрительно хмыкнул, — обмажьте той же смолой, если так страшно. Кирпич им не по зубам, а запах отпугнёт.
Советник заморгал, пытаясь запомнить, но его мозг, привыкший к сложным интригам, явно буксовал на такой приземлённой программе.
— Но... это же каменный век! Топоры против чуда?! Каким образом?
— Именно, — холодно отрезал Элдрик. — Ваше «чудо» их кормит. А мой «каменный век» — нет. Выбирайте. — Он сделал паузу, видя, как в глазах советника борются страх и непонимание. — А что касается «каким образом»…
Элдрик обернулся и ткнул пальцем в Глинта, который стоял, завороженно слушая этот разговор.
— …это уже не ко мне. У меня тут ученик подрастает, который в превращении беспорядка в порядок кое-что начал смыслить.
И сам удивился, насколько это прозвучало уверенно. Ещё неделю назад он бы и в мыслях не допустил поставить этого юнца между людьми и бедой.
— Глинт!
Юноша оторвал взгляд от леса и встретился с ним взглядом. В его глазах не было прежнего слепого восторга. Был вопрос, готовность и та самая неуклюжая, но крепкая ответственность, что вырастает из честно сделанной работы.
— Задание на практике, — коротко сказал Элдрик. — Лес надо отстоять. Безо всяких заклятий. Ты готов?
Глинт глотнул воздух. Он посмотрел на бескрайний, больной лес, на крошечных губителей, на свои собственные руки. И кивнул. Один раз, коротко и твёрдо.
— Готов. Но я... я не знаю с чего начать. И, если честно, боюсь напутать.
— А я и не жду, что ты знаешь. Я жду, что ты сделаешь. Ты сено убирал? Будешь следить, чтобы у рабочих была вода, тень и тот самый сидр. Ты хлев чистил? Организуешь вывоз заражённой древесины и её сожжение в чистых, немагических кострах. Ты на крыше лазил? Координируй группы, которые будут зачищать кору и вешать защиту на ещё живые деревья. Твоя задача — не колдовать, а смотреть, где пусто, а где густо, и направлять людей туда, где нужны их руки. Уловил?
Глинт стоял несколько секунд, переваривая. Потом его лицо прояснилось. Он снова кивнул, уже увереннее.
— Уловил. Значит, я... буду как... дирижёр. Только вместо палочки — блокнот и свисток.
— Хоть горшком назови, — буркнул Элдрик, но в углу его глаза дрогнула не то чтобы улыбка, а некое её подобие. — Только давай без свистка. Иди, бери мой старый плащ, блокнот и уголь, что в сарае. Всё, что придумаешь — рисуй и пиши. Это теперь твой главный гримуар.
Пока Глинт бросился выполнять указания, Элдрик обернулся к остолбеневшему советнику.
— Ну что стоишь? Готовь карету. Сейчас едем. Надо план на карту нанести, людей распределить. И чтобы к закату первые телеги со смолой и железными скребками были здесь. А то эти молчаливые обжоры до моих яблонь доберутся.
Он шагнул к телеге, на ходу сгребая в неё те самые наточенные инструменты.
— Пригодитесь, блестящие идиоты, — проворчал он, швыряя косу поверх остальных. — Хоть работать будете, а не перед домом красоваться.
Кивнув Глинту на прощание, он тяжело взобрался в карету рядом с бледным советником. Дверца кареты захлопнулась. Через мгновение колёса резко подняли пыль дороги.
А из леса всё доносился тот самый ровный, неумолимый гул. Теперь в нём слышался уже вызов. Вызов, на который предстояло ответить не магией, а упрямством, потом и здравым смыслом. И, похоже, у Элдрика появился первый, совсем ещё зелёный, но уже не безнадёжный союзник в этой странной войне.
Дорога туда и обратно, короткий, яростный разговор с королём и его магами, разбор карт — всё это слилось для Элдрика в один сплошной гул усталости и раздражения. Маги, услышав план «железом и смолой», смотрели на него, как на сумасшедшего, а один даже пробормотал что-то о «профанации Высокого Искусства». Элдрик в ответ лишь спросил, готов ли тот лично пойти и накормить заклинанием пару тысяч жуков. Маг благоразумно замолчал.
Когда карета наконец остановилась у его дома, сумерки уже густели, но у опушки леса полыхало с десяток костров. Воздух пах не только хвоей, но и дымом, смолой и… жареными грибами?
Элдрик, соскочив с подножки, замер и сузил глаза. Картина, открывшаяся взгляду, была неожиданной.
У самого входа в лес, возле поваленного бурей дуба, кипела работа. Люди сходились без криков: кузнецы с молотами, плотники, дровосеки. И прямо посреди этого хаоса, как островок спокойствия, стоял Глинт в старом плаще Элдрика (который был ему ужасно велик и постоянно норовил сползти с одного плеча). В руках — блокнот и уголь. Он не орал. Он показывал и спрашивал.
— Дядя Михей! — его голос резал вечерний воздух. — Твоя бригада копала канавы под дренаж на болотах?
Седоусый здоровяк-землекоп крякнул:
— Копала. А чё?
— Значит, вам — рыть. Не глубоко, но широко. Чтоб жуки думали, прежде чем лезть. Вот здесь линия. Копай, пока не упрёшься в скалу.
— Это ж пол-леса обойти!
— Так ты и обходи, — невозмутимо парировал Глинт, делая пометку. — Пока копаешь — обойдёшь.
Элдрик медленно присел на пень, наблюдая. Его ученик, красовавшийся ещё месяц назад с граблями, теперь раздавал задания, тыча углём в схему, нарисованную на обороте старого объявления о пропавшей козе.
— Вы, кузнецы! — Глинт повернулся к группе могучих парней с закатанными рукавами. — Нужны не мечи, а скребки. Широкие, как ладонь, на длинной ручке. И колышки, острые, много. Железный частокол — на скорую руку.
— Скребки? — переспросил старший кузнец, поглаживая бороду. — Это мы мигом. А зачем колышки?
— Чтобы вешать на них тряпки, пропитанные смолой и серой. Будим жечь, когда ветер в их сторону потянет. Дым им не по нутру.
И тут Глинт заметил Элдрика. На его лице мелькнула тень прежней неуверенности, но он сделал шаг вперёд.
— Учитель! Мы начали. Первая линия — ров и дымовая завеса. Вторая — вырубка и вывоз заражённой древесины. Координацию по вывозу я… — он смущённо кашлянул, — поручил лешему Аркадию.
Элдрик только хмыкнул. Он смотрел, как люди, кивая, расходятся на задания, и в его душе боролись чувства. Была гордость — да, чёрт побери, этот юнец кое-чему научился. Было привычное раздражение — слишком уж гладко всё, наверняка где-то накосячит.
Ночью, сидя у одного из костров, Элдрик услышал диалог. Двое дровосеков, перекусывая, смотрели в сторону леса, откуда доносился всё тот же мерзкий скрежет.
— И как, Борисыч, думаешь, справимся?
Второй, хмурый детина, отломил кусок хлеба.
— А то нет? Видал, как этот молокосос, ученик старого, всё организовал? Ничего лишнего. Чистая работа. Как сено сушить: сперва развороши, потом в стог — и чтоб ветер гулял. Всё по уму.
Элдрик отвернулся, чтобы скрыть странную судорогу в уголке рта.
Под утро, когда первый туман начал стелиться над уже отвоёванными кусками земли, Глинт подошёл к нему. Лицо его было серым от усталости и копоти, но глаза горели тем же
