дымящаяся кружка. И рядом — банка с мёдом. Элдрик пил свой чай, глядя в стену.
Глинт потянулся к кувшину, но не успел дотронуться. Мёд сам собой тонкой золотой струйкой перелился из банки в его кружку, ровно столько, сколько было нужно.
Он замер. Элдрик, не поворачивая головы, проворчал:
— Не смотри так. Это не я. Это магия. Она, видимо, уже привыкла. Надоедливая штука. — Он сделал глоток и добавил уже тише, почти для себя: — Чай, по крайне мере, заваривает крепкий. Как и положено после работы.
Глинт медленно поднёс кружку к губам. Чай был идеальным — горьковатым, с глубоким послевкусием мяты и дикого мёда. Тепло разливалось по всему телу, размораживая закоченевшие мысли. Он поставил кружку и вздохнул.
— Мы победили? — спросил он, глядя на пары, поднимающиеся от чая.
— Мы провели черту, — поправил Элдрик. — Чёрную, дымящуюся и очень убедительную. Выиграем ли — посмотрим. Завтра, послезавтра… Жизнь, она, знаешь ли, имеет привычку лезть через любые заборы. И сорняки, и жуки. Но теперь у нас есть стратегия. И… — он запнулся, будто слово было неудобным и колючим, — команда. После таких дел люди уже не совсем чужие. Надоедливые, но… свои.
Он допил чай, громко поставил кружку.
— А теперь — спать. Ты — в сеновал. Завтра… завтра посмотрим, что делать с тем, что за чертой. И с пирогами для одного обожравшегося ящера. Двойная порция, говорил? Наглец. Но договор есть договор.
Элдрик поднялся и, не глядя на Глинта, направился к своей комнате. На пороге он обернулся.
— И да… Глинт.
— Учитель?
— Завтра, если магия опять выстроит мне инструменты у порога… можешь смело считать это старческим маразмом. И убирать их куда подальше. Понял?
— Понял, — кивнул Глинт, и впервые за многие дни на его лице появилось нечто, очень отдалённо напоминающее улыбку.
Элдрик хмыкнул и скрылся за дверью. Глинт допил свой чай. Кружка опустела, но через мгновение с тихим, довольным бульканьем из стоявшего на плите котла в неё сама собой долилась ещё одна порция.
Он сидел и смотрел, как в кружке танцует отражение пламени в очаге. Снаружи доносился только шелест листьев и далёкий, довольный храп какого-то уставшего работника, растянувшегося в тени сарая. Ни гула, ни скрежета. Только тишина, тёплая и тяжёлая, как хорошее одеяло.
Глинт поднялся, поставил кружку в раковину. Она тут же тихо звякнула, будто говоря «пожалуйста». Он вышел во двор, глотнув воздух, уже почти чистый, с лёгкой, горьковатой ноткой далёкого пепла. Заглянул в сеновал. Его постель из старого сена ждала, пахнув солнцем и покоем.
«Магия вне магии...» — мелькнула у него последняя мысль перед тем, как веки тяжело слиплись.
Он уснул почти мгновенно, под аккомпанемент привычного, уютного скрипа брёвен в доме Элдрика. А в доме тем временем в очаге догорали угли, и два чистых глиняных горшка на полке тихонько звякнули, будто чокаясь в честь чего-то важного, что только что случилось. Или только началось.
