ясным, холодным светом.
— Они медленные, учитель. Очень. Но их много.
— А мы, — отозвался Элдрик, глядя, как кузнец поправляет навес над импровизированной кузницей, — упрямые.
Он встал, кости затрещали. Взгляд упал на его собственные инструменты, аккуратно сложенные у телеги. Косы, вилы, лопаты. Ни одна не сдвинулась с места за ночь. Ни одна не наточилась сама собой и не выстроилась в парад.
Магия, похоже, наконец-то поняла, что её час ещё не настал. Сейчас час был другой — час упорства, пота и здравого смысла. И, взглянув на Глинта, который уже снова что-то чертил в своём блокноте, Элдрик подумал, что, возможно, это и есть самая надежная магия из всех.
Лес ответил тишиной, в которой гул тихоедов стал чуть тише, а треск костров — чуть громче. Но это была иллюзия передышки.
На третий день Элдрик заметил перемену. Не в лесе — в Глинте. Юноша двигался теперь не с прежней уверенной сосредоточенностью, а с какой-то механической, заведённой резкостью. Его блокнот был исчёркан нервными крестиками и вопросительными знаками. Голос, отдававший приказы, стал хриплым и срывался на высокой ноте.
— Не туда! Я же говорил, складывать у старой ели! Не здесь!
— Да мы вчера у ели уже складывали, парень, — спокойно, но устало ответил один из дровосеков. — Места больше нет.
— Тогда... тогда жгите! Жгите сейчас же!
Элдрик, сидевший на том же пне, откуда наблюдал за началом работ, медленно поднялся и подошёл.
— Что, горим?
Глинт вздрогнул и обернулся. Его глаза были красными не только от дыма.
— Запасы... Они съедают быстрее, чем мы успеваем вывозить. Куча у ели — она уже... шевелится. Надо сжечь.
— А ветер? — спокойно спросил Элдрик. — Ветер сегодня на город. Ты хочешь устроить пожарище и заставить задыхаться тех, кого защищаешь?
— Но они же...
— Они подождут. Или нет. Но паника убьёт всё быстрее жуков.
Глинт зажмурился, провёл ладонью по лицу, оставив грязную полосу.
— Я не успеваю думать за всех, — выдавил он шёпотом. — Их слишком много. А люди устали. Припасы кончаются. Сегодня кузнец Игнат сказал, что железо для скребков на исходе. А смолу везут из города два дня! Два дня!
Это было уже не отчаяние ученика. Это был холодный, расчётливый отчёт командира, осознающего катастрофу.
— Значит, думать надо иначе, — сказал Элдрик. — Не «как удержать всё», а «что можно потерять». Покажи карту.
Они уселись у потухающего ночного костра. Элдрик тыкал корявым пальцем в схему Глинта.
— Вот тут — уже мертво. Дерево трухлявое, только кормит их. Тут — ещё борется. Наша сила — в узости фронта. Мы растянулись, пытаясь спасти всё. А надо... отсечь.
— Отсечь? — Глинт смотрел на него, не понимая.
— Пожарную полосу. Широкую. Вырубить и выжечь всё на пути, от скалы до реки. Создать пустыню, в которой им нечем кормиться. Пусть жрут то, что уже обречено. А живое останется по эту сторону.
— Это... геноцид деревьев, — прошептал Глинт.
— Это хирургия, — поправил Элдрик. — Лес поймёт. Но для такой полосы... нашего огня мало. Нужен жар, который выжжет землю до глины. Который не оставит им ни щепки.
Они смотрели друг на друга через огонь. И одно имя повисло в воздухе, не произнесённое, но понятное обоим.
— Олдрик, — наконец сказал Глинт, и в его голосе прозвучала та самая неуверенность, которая давно позабылась. — Дракон. Но его огонь... разве он не магический? Они же его съедят!
— Нет, — отрубил Элдрик. — Это главное. Огонь Олдрика — не заклятье и не чудо. Это часть его самого, как когти или чешуя. Древний, животный жар, рождённый в самой сердцевине мира, когда о магии ещё и не думали. Такой огонь им не по зубам. Он для них — как камень или железо. Несъедобен. Они не могут его поглотить. Понял?
Глинт кивнул, и в его глазах вспыхнула надежда, тут же омрачённая новой тревогой.
— Но он... он же не прилетит просто так.
Элдрик покачал головой, но не в знак отказа, а скорее как человек, подбирающий нужные слова.
— Ты прав, не прилетит, — согласился он. — Приказывать смысла нет. Просить тоже. Олдрик уважает не вежливость, а... договор. Ясно очерченные границы и ясную выгоду.
Глинт молчал, ожидая.
— Я ношу ему пироги, — продолжил Элдрик. — Он хранит покой этих мест. Это — договор. Тихоеды нарушают его покой. Уверен, он уже почуял их кислую вонь. Они — угроза его тишине, его привычному порядку вещей. А порядок, пусть даже драконий, — вещь важная.
Он посмотрел на Глинта.
— Ты не должен его просить. Ты должен ему рассказать. Показать угрозу. И предложить решение, где он — ключевая часть. Поймёт, если объяснить без глупостей. Как тогда, с пирогом и сидром. Только на сей раз... пирогом будет сам лес. Или то, что от него останется, если ничего не делать.
— Вы хотите, чтобы я... поговорил с драконом?
— Я хочу, чтобы ты договорился. Как дирижёр, который просит у первой скрипки особого соло. Только вместо скрипки — сорокафутовая ящерица, которая чихнёт — и от тебя мокрое место останется.
— А как? — в голосе Глинта снова зазвучал старый, почти забытый страх.
— Честно, — сказал Элдрик. — Покажи ему карту. Объясни стратегию. Попроси помощи в конкретном месте и в конкретное время. Он ненавидит суету, но уважает порядок. И план.
Утром Глинт, бледный, но собранный, стоял перед чёрным провалом пещеры. В руках — не посох, а карта. Воздух дрожал от низкого, недовольного урчания из темноты.
— Великий Олдрик! — начал Глинт, и голос его, к его собственному удивлению, не дрогнул. — Я пришёл не как маг. Я пришёл просто как человек. В лесу — напасть.
Из пещеры выползла громадная, чешуйчатая голова. Один золотистый глаз, размером с тележное колесо, уставился на юношу. Взгляд был исполнен глубокой скуки и лёгкого раздражения.
— Жуки, — сказал Глинт, разворачивая карту и показывая на красные отметины. — Тихоеды. Они едят магию. Любое заклятье для них — пир. Но ваш огонь... Учитель Элдрик говорит, что он древний, нерождённый магией. Что он для них несъедобен, как камень. Нам нужна... ваша помощь. Здесь. — Он ткнул в узкий перешеек между скалами. — Если выжечь эту полосу вашим, истинным пламенем, эпидемия будет заперта в уже мёртвой части. Лес спасён. Ваша пещера и остальной лес — в безопасности.
Дракон молчал так долго, что Глинту стало казаться, будто время остановилось. Потом громадная ноздря дрогнула, втягивая воздух.
— Пахнешь... дымом. И потом. И страхом, — прогремел голос, похожий на обвал камней. — Не магом. Интересно. Элдрик научил?
— Он научил меня смотреть, где неудобно, и что делать, — честно ответил Глинт.
— Умнее, чем пахнешь, — проворчал дракон. — План... приемлем. Но я вам — не инструмент. Где мой пирог?
Глинт растерялся лишь на секунду.
— После операции. Двойная порция. С ягодами.
Золотой глаз прищурился. Казалось, в нём мелькнула искорка чёрного драконьего юмора.
— Договорились, управляющий. Завтра на рассвете. Уведите своих двуногих подальше. И... не скулите. Огонь будет мощным.
Когда Глинт вернулся в лагерь, его встретил вопросительный взгляд Элдрика.
— Ну?
— Договорились. На рассвете. За двойную порцию пирогов с ягодами.
Элдрик хмыкнул.
— Видишь? Получилось. Теперь слушай сюда. — Он поднял голос, обращаясь уже ко всем собравшимся вокруг рабочим. — Завтра на рассвете — операция «Чистый Жар». Всем, кто не занят на самой линии, — отойти к моему дому. Забор крепкий, крыша не течёт, от драконьего чиха не сгорит. Да и наблюдать оттуда будет как раз. Глинт, организуй. И передай лешим — пусть зверей лесных кто может, тоже гонят в ту сторону, подальше от горы.
На рассвете лагерь у опушки опустел. Люди и лесные звери толпились теперь во дворе Элдрика и за его крепким, беззаклинательным забором. Стояла та самая тишина, что бывает перед грозой, — густая и натянутая. Даже жуки, казалось, затаились.
И тогда с севера, разрывая утренний туман над горой, пришло оно.
Сначала — тень, скользнувшая по долине, на мгновение погасившая первые лучи солнца. Потом — звук, подобный раскату грома. Олдрик, великий и древний, пронёсся над лесом. Он сделал один неторопливый круг, снизился, и его тень легла на ту самую линию, что Глинт начертил на карте.
А потом был огонь.
Это не было пламя костра. Это был жидкий, бело-золотой гнев самого солнца, излитый на землю широким веером. Деревья не горели — они испарялись с сухим, коротким треском. Камни плавились и текли, как воск. Земля вздыбилась и почернела, превратившись в стекловидную, дымящуюся корку. Даже отсюда, из-за надёжного забора, жар волной докатился до людей, заставив их отшатнуться, почувствовать, как сохнут губы и щиплет глаза.
Дракон пролетел вдоль всей намеченной линии, выжигая её с пугающей, хирургической точностью. Ни единой искры не упало на живую сторону. Потом, сделав последний разворот, он тяжело опустился на свою скалу над пещерой, выпустив из ноздрей последние клубы дыма, окрашенные в багрянец восхода. Его работа была сделана.
Тишина, которая воцарилась после, была иной. В ней не было скрежета. Была только тихая, дымящаяся пустота — глубокий, непреодолимый шрам.
Глинт стоял, вцепившись пальцами в верхнюю перекладину забора Элдрика, и смотрел, не в силах вымолвить слово. Его разум, обученный искать сложность в простом, на этот раз был сражён простотой и мощью этого решения.
Рядом, облокотившись на притолоку своей двери, стоял Элдрик. Он не смотрел на дракона. Он смотрел на дымящуюся полосу, а потом медленно перевёл взгляд на Глинта, на его побелевшие костяшки пальцев, на застывшее лицо.
— Ну что, — сказал он своим обычным, глуховатым от утренней прохлады голосом. — Остальное — дело техники, здравого смысла и правильных пирогов. — Он оттолкнулся от косяка. — Расходитесь по домам. А ты, ученик, иди-ка чайку глотни. А то видок у тебя, будто тебя самого чуть не поджарили.
Он повернулся и зашёл в дом, не оглядываясь, будто только что закончил рядовую прополку. Глинт разжал закоченевшие пальцы, отдышался. Он бросил последний взгляд на дракона, который теперь с достоинством укладывался спать на своём утёсе. Потом юноша посмотрел на свои руки, на блокнот за поясом, на который уже ложился тонкий, серый слой пепла.
И пошёл за учителем.
В доме пахло дымом, принесённым с одежды, и чем-то ещё — тёплым, мятным и бесконечно успокаивающим. На столе в кухне стояли глиняный горшок и чайник. Из горшка торчала ложка, и струился пар. В чайнике кипела вода, готовая для чая.
Элдрик, уже сидевший на своём месте, мрачно ковырял ложкой в своём горшке.
— Каша, — буркнул он, не глядя на вошедшего. — Овсяная. Без волшебных изюминок, которые сами прыгают в рот. Садись. Ешь. А потом — спать.
Глинт молча опустился на скамью. Он взял ложку, зачерпнул. Каша была густой, простой и невероятно вкусной. Он ел, чувствуя, как усталость накатывает волнами, размывая края тревог и планов.
За окном послышались голоса — усталые, но облегчённые. Люди потихоньку расходились по домам, договорившись вернуться послезавтра, «когда дым осядет и жара спадет». Кто-то из дровосеков, проходя мимо, крикнул в открытое окно:
— Эй, управляющий! Поспи, ладно? А то щёки впали, глаза на лоб полезли — красота неописуемая!
Послышался сдержанный смех, и голоса стали удаляться.
Глинт не нашёлся, что ответить. Он просто сидел, опустив голову, и ел. Когда он поднял глаза, то увидел, что на столе перед ним уже стоит
