ровным счётом ничего страшного не произошло - тот однажды просто отправился на прогулку, сам не заметил, как очутился в лесной чаще, где его и сожрали дикие волки.
- А я думаю, - из задних рядов прозвучал голос гиббона Клауса, - пингвин просто дал дёру. Посмотрел на всё это свинство вокруг и – был таков. Сейчас, небось, в Фоксвуде, спит себе на сене в тёплом амбаре и в ус не дует.
- Прошу прощения, что вторгаюсь без приглашения, - осторожно приблизился к собранию Гарольд, - но у пингвинов нет усов. Мне это доподлинно известно. А ещё…
Звери настороженно посмотрели на чужака с рогами.
- … а ещё, - продолжал козёл, - в Фоксвуд сейчас опасно давать дёру.
Настороженнее всех смотрел Фигляр. Он по природе своей был трусливым и мнительным, чего уж говорить о появлении незнакомца ночью, да ещё и на тайном сборище. В конце концов шимпанзе купился на умный, начитанный взгляд козла и подобрел:
— Это почему?
– Видите ли, - Гарольд подошёл ещё ближе, - не понятно, по какой причине, но между нами вдруг появился овраг.
– Между нами – это между кем?
– Между Фоксвудом с одной стороны и нами, Пинчфилдом и Скотным двором - с другой. И говорят, что овраг растёт, наполняется водой и становится всё глубже. Сколько-то недель назад там даже утонули две крысы с кульком семечек.
Новость показалась собранию настолько интересной, что все звери отошли от небольшого костерка, вокруг которого сидели, и обступили Гарольда плотным кольцом.
– Откуда тебе известно? – полюбопытствовал бобёр Вилли. Плавать в городском пруду ему запретили ротвейлеры, и он очень скучал по водной глади.
– Недавно мне довелось побеседовать с парочкой шальных залётных голубей, - ответил Гарольд. - Они, как раз, склевали те семечки, а заодно видели, как крысы тонули.
– Ненавижу крыс! – зло прошипел павлин по кличке фон Папельштайн. Потом секунду подумал и спросил. – А откуда у них оказался кулёк семечек?
– Не знаю, - покачал рогами Гарольд. – Скорее всего, они несли кому-то подарок…
Никто не нашёлся, что ответить. Животные пустыми глазами смотрели на тлеющие угольки костра, представляя себе, как в последние секунды жизни страдали крысы от того, что не смогли вручить кому-то подарок.
– Но, однако… - Гарольд кашлянул, вежливо прервав молчание. – Правильно ли я понял, что сегодня день памяти моего друга-пингвина?
– Ах вот ты кто! – хлопнул себя по лбу Фигляр. – То-то я смотрю! Ты его хозяин…
– Да, да, - грустно подтвердил козёл. – Мы были с ним очень добрыми друзьями. И обожали играть в подкидного… А потом вдруг он совершенно неожиданно исчез, и я подумал, может быть, такое произошло от невыносимости бытия?..
– Я расскажу тебе, что такое невыносимость! – зло перебил его Фигляр, но через мгновение озадаченно переспросил. - Невыносимость чего?
– Бытия, - подсказал павлин фон Папельштайн и обратился к Гарольду. – Дорогой друг, невыносимость бытия – это когда ротвейлеры каждый раз из твоей задницы вырывают по два пера только за то, что на постройке вентилятора нечаянно наступил лапой в свежий бетон! Остальное всё – выносимость.
- Да?! Ты серьёзно? – взорвался неожиданно гиббон Клаус…
Но ему не дали рассказать о собственной боли, потому что все вдруг загалдели о своём, о наболевшем. Картина складывалась ужасающей, о которой Гарольд и представления не имел – зоопарк так натерпелся от свиней за всё это время, что был готов на самое что ни на есть что-нибудь. Побои, издевательства, уничижения… Одно только то, что питона-инвалида Чарльза заставляли по семь раз на дню ползать на помойку выбрасывать мусор вызывало у животных гнев и отчаяние (вот бы сюда Дракулу с пророчествами от мисс Иткинсон!).
Больше, чем свиньям проклятий досталось ротвейлерам - бездуховные клыкастые твари кроме страха других чувств не вызывали, и каждый собственноручно готов был расстрелять их из пулемёта, если
такой где-нибудь сыщется.
- А знаете что? – задался вопросом хомячок Боб, когда звери немного успокоились. – Свиньи ведь не просто так нам каждое утро наливают брагу. Я думаю, у них в голове есть какая-то гнусность. Вот скажите, с чего вдруг понадобилось строить огромный вентилятор?
— Это – тайна! – Фигляр заговорщически поднял в воздух указательный палец. – И нам её никто не выдаст. Но, чувствую, затевается какая-то большая игра. Большие ротвейлеры называют большую игру политикой – я так однажды подслушал на их собрании. И знаете что? Нам тоже надо стать политиками, мы будем бегать с большими ротвейлерами…
- Хочешь бегать с большими собаками, - резонно ответил Гарольд, - научись задирать ногу на большие деревья.
Никто не понял смысла, и звери задумчиво замолчали. А потом опять начали сетовать на жизнь. И тогда Гарольд сообщил всем пророческое выражение о свиньях, людях и судьбе, плюющей на планы и тех, и других.
