Её зовут Айанна. Мы работаем вместе. Со временем я перестала замечать, что она меня когда-то удивляла. Высокая, сорокадвухлетняя афроамериканка. Тёмная кожа с мягким матовым блеском. Лицо спокойное, почти неподвижное, редкая мимика. Смотрит прямо, без напряжения. Волосы острижены очень коротко — причёска красиво подчёркивает форму головы и шею.
Фигура заметная. Чёткая, аккуратная линия талии с ровным животом. Грудь большая, без кокетства, с естественной тяжестью, но смотрится гармонично. Бёдра широкие, мягко округлённые, попа выраженная, но не вызывающе, с лёгким выступом назад. Одевается просто: любит джинсы в облипку и топ без деталей. Ничего лишнего. Носит себя спокойно.
Айанна была лесбиянкой. Полгода назад пережила разрыв с женщиной, с которой прожила много лет. Мы утишали — без расспросов и подробностей. Она не жаловалась и не разбирала боль на слова, молча собрала себя заново и закрутила чуть туже, чем раньше.
И вот этот взгляд. Айанна смотрела на меня прямо, в глаза. Без улыбки, без смущения. В нём не было игры и не было нужды что-то объяснять. Это был не флирт — скорее молчаливое предложение, вопрос. Я отводила взгляд первой — не из неловкости, так говорила «нет».
Но, если честно, я растерялась — будто в этом было что-то неприличное, хотя на самом деле ничего не происходило. Я жила со своим парнем, Давидом. Нам было хорошо: ровно и спокойно, без трещин и недосказанностей. Отношения — тёплые, живые; в них не оставалось места той тревожной озабоченности, из которой обычно рождаются лишние фантазии.
Взгляд Айанны ничего у меня не просил, но что-то во мне отзывалось. Не как желание и не как намерение — скорее как наблюдение за редким состоянием. Не чувствовала вины и не искала объяснений: интересно. И, кажется, этого оказалось достаточно, чтобы мысли снова пошли кругами — уже без прежнего сопротивления.
В начале недели Айанна подсела ко мне в столовой. Без вступлений и окольностей — сказала, что в пятницу идёт в бар, и предложила составить компанию.
Я удивлённо посмотрела, но быстро сообразила, что мне нужно поговорить со своим парнем и уточнить, нет ли у нас планов. Сказала это спокойно, без оправданий.
Она встала. Всё так же — без улыбки. Кивнула, будто услышала ожидаемый ответ, и уже уходя добавила:
— Просто выпьем, поболтаем. Без всяких обязательств.
И впервые улыбнулась.
После её приглашения я задумалась. Не о страсти. И не о том, что, может, я всегда тайно хотела женщину. Точно нет. Мысли были другого рода — хотелось понять. Я писала статьи, анализировала, разбирала чужой опыт как конструкцию. Здесь теория трескалась. Как будто кто-то легко провёл пальцем по внутренней струне — и она отозвалась. В её взгляде была спокойная уверенность женщины, которая видит, чувствует и выбирает. Я это заметила, хотя могла пройти мимо.
И всё же меня задело не она сама, не флирт и не сексуальность как таковая, а другое: передо мной открылось поле опыта, которое я знала словами, но ни разу не касалась кожей. Телесный эксперимент. А это всегда риск, потому что как бы я ни рационализировала, речь идёт о сексе. Не о статье, не о дискуссии, не об абзаце про свободу выбора. Там работает тело — а оно не знает категорий: либо тянется, либо нет.
И если Айанна знает, что делает, она, конечно, доведёт меня до оргазма. И именно здесь возникает самый сложный вопрос: будет ли это изменой?
Я стала разбирать это как задачу. Если я кончаю от игрушки — это не измена. Если одна — тоже. Мысли сами по себе меня не доводят: лишь настраивают. Массаж — да, но там нет желания и нет адресата, только физиология, без выбора. Тогда где проходит граница? Почему, если женщина доводит меня до оргазма, это превращается в предательство? Потому что там есть другой человек? Потому что есть взаимодействие? Потому что появляется намерение? Но какое именно — и в какой момент? Я не хочу потерять Давида. И никаких «ориентаций», тайных романов или двойных жизней мне не нужно. Интересно другое — знание. Хочется перестать писать об этом как человек, читающий отчёты, но ни разу не заходивший в лабораторию. Меня тянет не к женщине, а к пониманию различий. К тому, как меняется ощущение собственного тела, где заканчивается биология и начинаются культурные привычки.
И вот здесь возникает парадокс. Если бы я захотела мужчину, это была бы измена — потому что это была бы замена. Другой вместо Давида. Здесь замены нет. Есть познание. Как будто я собираюсь пройти испытание собственной чувствительности. Но как ни называй это, секс остаётся сексом. То, что происходит между двумя телами, перестаёт быть только мыслью или любопытством. Это действие. Близость. Оргазм. Мой. И не с Давидом. И эти две правды существуют одновременно — без амнистии ответственности. Не значит ли желание попробовать, что мне чего-то не хватает? Или это просто новая грань меня, к которой я ещё не прикасалась? И можно ли открыть её осторожно, не разрушив то, что я люблю? Эти мысли не кричат. Они шепчут, но настойчиво.
В студенчестве у меня была одна история — из тех, про которые потом говорят: ну да, возраст. Тогда мешали всё подряд: пили, нюхали, глотали, всё как в одноразовую посуду. Праздновали что-то важное или абсолютно пустое — разницы не было. Повод и бесповод совпадали по вкусу и по последствиям.
Проснулась утром в своей кровати, но с ощущением, будто её перевернули и мной же сверху прибили. Голова была как чугунная гиря, комната плыла, тело не слушалось, а я лежала совершенно голая, укрытая только собственными ошибками и чем-то липким со вчерашнего.
Попыталась пошевелиться и почувствовала: на груди лежит чья-то рука. Мягкая, тёплая, женская. Медленно повернула голову. Круглые, очень живые глаза смотрели на меня неморгающим взглядом. Веснушки на лице складывались в карту созвездий. Во взгляде не было ни смущения, ни растерянности — только спокойная фиксация моей реальности, словно всё происходящее давно было согласовано.
Видела это лицо впервые в жизни. Не с моего курса, не из тех, с кем я когда-либо сидела на супервизиях или пересекалась на лестницах. Я вообще не понимала, кто она и каким образом оказалась в моём пространстве.
С трудом собирая зрение в кучку, хрипя, как умирающий трактор, выдала на чистом английском: «Ты, блять, ещё кто такая… и какого хуя тут делаешь?» Она даже не вздрогнула. Наоборот — обиделась, как будто мы уже год встречаемся, и я забыла поздравить её с годовщиной. Спокойно, чуть укоризненно, она спросила: «Тебе что, не понравилось?»
«Да ты… блять… о чём вообще?» — ответила я, искренне не понимая, что именно во мне могло кого-то порадовать в состоянии «минус сознание по человеческой шкале».
И тут меня накрыло двойным просветлением: меня сейчас вырвет и мне срочно нужно в туалет. Я поднималась медленно, как древняя черепаха, решившая освоить вертикальное положение, и мелкими, аккуратными шажками — чтобы не выплеснуть переизбытки мира — засеменила в туалет.
Не оборачиваясь, еле выговаривая, попросила: «Съеби, пожалуйста, пока я в туалете». Это было не зло — мольба. Чисто почеловеческая. Сидела на унитазе, обхватив голову, слушала, как стихают её шаги, и ждала, когда хлопнет дверь. Так закончился весь мой «лесбийский опыт» — как чёрная дыра: не оставил ни смысла, ни впечатлений.
И вот теперь, спустя годы, я вспоминаю именно её — не как опыт, а как фон хаоса. И понимаю: то, что было тогда, и то, что тянет меня сейчас, — это не про разные истории.
Это про разные «я».
И вот тут мой частный вопрос упирается в общий шум…
Я правда не до конца понимаю, что происходит. Мир поменялся слишком быстро по сравнению с тем, в котором я росла. Сейчас любое внутреннее движение тут же требует имени, позиции, объяснения и флага. Феминизм, гендеры, десятки сообществ, тысячи голосов, каждый со своим правом на существование. Словарь вырос быстрее, чем люди успели понять, что в нём написано.
Пишу об этом статьи не ради грантов, лайков или трендов(вру🫢). Не потому, что сегодня модно заявлять позицию и автоматически становиться «правильной». Тема вошла в нашу жизнь как повседневность: мы живём внутри неё, сталкиваемся с ней в метро, в офисах, в постелях, в разговорах за кофе, в переписках и в собственных зеркалах.
[justify]Я не феминистка — но пишу о себе и женщинах. Не лесбиянка — но пишу о любой сексуальности. Не стою ни в одном лагере, не подписываю деклараций и не размахиваю лозунгами. Моя позиция проста и честна: ебитесь как хотите, с кем хотите и куда хотите. Ваше тело — ваше дело, ваши предпочтения — ваш горизонт. Хотите задницей — пожалуйста, хотите передницей — да ради бога, втроём — хоть семеро на плоту. У всех свои способы быть счастливыми и переживать одиночество. Но я не принимаю одного:
