легко вспомнил он его имя сейчас! Может быть следил? Может быть ждал?
Совсем забылось просителю, что у господаря один из сыновей носит то же имя. Не хотелось верить и вспоминать бытовое, рутинное, случайное. Хотелось верить в чудеса.
– Да, господарь! Мы, верные друзья твои, а до того друзья отца вашего…
Господарь поднимает ладонь. Хватит. Он прекрасно знает этих друзей отца своего. Да и своих друзей того же образа и вида ему хватило с лихвой. Речи пусты и не значат, клятвы нарушаются, и иногда от врагов приходилось ему видеть больше понимания тем от тех, кто присягал и верил ему.
Враги хотя бы не так скрывались.
– Чем обязан такому визиту? – голос господаря холоден. Нет, он не зол, не разгневан, он холоден и в этом холоде нет никакого шанса укрыть дурные намерения, если те по глупости есть хоть в одном просителе.
Проситель замялся. Он сбит с толку, запутан, даже напуган! Ему-то казалось, что это знак расположения господаря!
Но делать нечего, нужно излагать и он излагает свою привычную для этого зала просьбу. Пощады! Только пощады для брата своего, конечно же, оболганного и оклеветанного, ну… ещё, пожалуй, немного оступившегося, да и то под воздействием юности и бурности чувств, испугавшегося не жестокости, о, нет, а величия Валахии.
– Пощады не будет, – господарь не удивлён и по-прежнему лишён гнева. Он сообщает факт. – Тот, кто врагом мне стал, врагом и будет. Глупость и юность не оправдывают отступления от присяг, клятвы и души. Такие вещи ничего не оправдывает, поскольку ничем не может быть оправдано предательство.
Дальше умоления. Пощады, только бы пощады. А дальше хоть монастырь, хоть крестьянство до конца дней, хоть разорение, хоть…
– Казнь, – легко напоминает господарь, – только казнь смоет позор его души. Суд и казнь. А что до монастырей и крестьянства, так мне в этом ничего карающего не видится. Крестьяне выращивают и ваш хлеб и ваше мясо, а в монастырях молятся и за ваше благо. Разве не так?
Гнев в глазах просителя. Бешенство и злость. Что ж, некоторые люди не умеют понимать и не желают понять, что есть вещи, которые прощать нельзя. Будь он просто человеком, простил бы, но на нём народ, границы, земли – всё это живёт, пульсирует, требует внимания, беснуется. Его границы и удерживаются тем цепким чувством преданности народу, земле и ему, ну ещё и страхом.
Страх даже понадёжнее будет. Он позволяет зверствовать в поле битвы и на улицах вражеских поселений. Страх позволяет забыться, выплеснуть себя через жестокость, когда ты уже не загнанный зверь, а сам по себе хищник.
– Хорошего дня, – желает господарь равнодушно. Он знает, что отпускает того, кто затаил на него зло. Может быть не сейчас, но позже это может стать новой тенью. Будь он жесток, он казнил бы заодно и этого просителя, и весь род его. Но нет, он не жесток, он даёт ему шанс одуматься, даёт ему шанс вернуться мыслями к своему господарю, покуда не свершилось предательства. – Кто следующий?
Блез тревожно глядит на него. Шёпотом спрашивает, нельзя, чтобы слышали другие:
– Ты бледен, господарь…
– Духота, – отзывается он и спохватывается. Какая ещё духота в такую ветрено-дождливую погоду?
Но Блез понял. Всё хорошо. Всё так, как должно быть. Если господарь говорит, что духота, то духота и есть, он не станет спорить, вместо этого он приглашает жестом следующего подойти.
Новая просьба о милосердии. На этот раз более очевидная и простая. Дождь, ставший благословением для господаря, размыл дороги и теперь не проехать ни одному обозу с зерном и овощами.
Что ж, это уже иное. Это людское. Господарь делает знак одному из советников. Тот бледнеет не меньше, чем он, но выходит вперёд.
– Господарь? – советник уже знает, чем кончится дело, но он должен хотя бы попытаться из уважения к самому себе сохранить лицо.
– Ответь мне, Симон, о чём мы говорили прошлым летом? – интересуется господарь.
Он не кричит, не требует объяснений, не обвиняет его напрямую. Он хочет, чтобы Симон сам осознал свою вину. Вину, которая повторилась. То, что он должен был, обязан был устранить, да только…
Сейчас уже не объяснишь ни себе, ни ему, как так вышло? Прошлым летом были сильные дожди, а в это вроде бы и не предвещалось ничего подобного, и тихо было, и не страдали дороги. Кое-где подлатали, подсыпали золой да камнем заложили, но то на очень уж рассыпанных, расползшихся кусках.
Как объяснить, что не было тогда уже особенной нужды, что затерялось это поручение среди десятков других, что не было жалоб и не было причины возвращаться к этому? Все ведь люди! Все могут забыть, ошибиться… оступиться?
– Солдаты доставят сами грузы, – велит господарь, – и ты, Симон, понесешь с ними…
Симон почти выдыхает, уже верит, что получилось, удалось! Но господарь добавляет с тихим, ужасным для тех, кто истинно понял, смешком:
– Для начала.
Прошения, донесения, жалобы и гневные мольбы – всё сливается в единую возню людских душ, пришедших за утешением и последней надеждой. Впрочем, не для всех последней – кто-то до сих пор, не взирая на страх перед ним, пытается выторговать себе что-то позначимее, половчее.
Не удаётся почти никогда. Господарь не видит смысла в торге. Он не любит и не очень-то умеет торговаться. Он ставит свою волю выше их желаний и мольбы, и следует ей, поскольку его воля закон. И это значит, что для него самого она тоже закон.
Дождь шумит, не успокаивается. Но это не останавливает тех, кто ищет его милости и его заступничества. Только из-за этого одного он уже считает себя обязанным выслушать всех, и неважно, что в голове пульсирует боль. Скоро она станет алой.
Блез замечает перемены в господаре, но не вмешивается. Господарь должен быть сильным, нельзя кричать целителя. Да и что тот сделает? Даст отвар, который не поможет? Остаётся лишь наблюдать, бессильно и мучительно.
Боль подступает все ближе к его сознанию, и господарь уже не может игнорировать её до конца. Верный знак того – мысль о сыне, такая же болезненная, как слишком яркое жаркое солнце. Михня. Неуступчивый, не умеющий идти на компромиссы. С годами он может стать мудрее, но господарь чует, что его сыну до этих лет просто не дожить. Он и сам не дожил бы, будь таким как сын. Иногда ему кажется, что Михня понимает его поступки слишком уж очевидно и однобоко, и видит их правильными, не понимая, что за ними стоит вечная цена собственного покоя.
А иногда ему хочется верить, что Михня видит в его делах указание будущего, опору для потомков, а не одну кровь ради крови и огня во имя мира, который никогда не наступит, потому что дождю никогда не смыть всего предательства и всей грязи с этой земли.
Мысль алая, едкая… она приходит всегда с головной болью, с нею же и уходит. Сердце должно быть твёрдым, уверенным, а он сам не должен отступаться. Потому мысль о сыне – мысль печальная, находит в минуту болезни, той самой, от которой он до смерти своей не будет исцелён.
– Благодарю всех, – последний проситель уходит в счастливом одурении. Он просил всего лишь возможности поступить на какую-нибудь самую малую должность при господаре, быть ему полезным, и его тут же приняли в личные слуги. Конечно, господарь больше к себе не подпустит близко незнакомца, хватило ему наёмных убийц, но числить человека можно кем угодно. Да и на Блеза нашло слишком много обязательств, он не жалуется, но пусть это будет негласным образом слуга для слуги.
Господарь поднимается. Алое полотно уже перед глазами. Больно пульсирует в висках и в затылке, боль заполняет его, мешает смотреть. Но нельзя показать болезнь. У него и без того много врагов, и много друзей, которые перейдут на другую сторону, едва увидят его слабость.
Но ему не в первый раз приходится скрываться. Это ничего, это всё равно лучше бессонницы, которая находит и мучает везде, в любой постели, в любом уголке.
Господарь выходит в свободную галерею. Здесь темно и сыро. Окно распахнуто – нужно вытянуть вонь нижних этажей. Вода хлещет на пол, не так, чтобы было незаметно, но ничего страшного. Ледяная вода, ледяной дождь, от которого ему становится чуть легче. Мир выцветает, алый цвет слабеет перед глазами, но не пропадает до конца…
– Господарь! – это Блез. Встревоженный, верный Блез.
– Кем запомнят меня? – тихо спрашивает господарь. Блез даже останавливается от неожиданности, но растерянность быстро покидает его:
– Преданным своей земле, великим, мудрым…
– Нет, это не так, – ему становится весело. Да и есть с чего – Блез не заискивает и не льстит, он истинно верит, и это даже приятно. – Меня запомнят тираном, убийцей и даже безумцем, быть может.
– Господарь! – в голосе Блеза укор.
– Нет, так и будет. Ветер истории и сплетни, происки врагов – все это нанесет на мою могилу много мусора, – он не спрашивает, а размышляет сам с собою. – Никому не будет дела до мыслей и мотивов Влада Третьего, Влада Дракула, Цепеша… и это то, что должно быть, естественный ход вещей и плата, ещё одна плата.
Блез молчит, он не знает как реагировать, но господарь обращается к самому себе, а не к нему и потому не ждёт ответа. Но молчание верного слуги его слегка отрезвляет, алое перед глазами жмётся, мешается, но отступает. От прохлады и правда легче. Что ж, пожалуй, ему даже хочется пощадить счастливое неведение человека и потому он не заканчивает вслух своей мысли: «это ещё одна плата за неисцеление».
Кто-то же должен быть спокоен от счастливого незнания и свободен внутренней удушливой тоски, которую ничем не изгнать. Разве что смертью, если и там не лгут о покое и мире загробного сна.
