Живя на краю леса, я не единожды размышлял – что он такое? Не просто скопление деревьев и кустов, высокой травы, мха, и цветов – тонких и нежных, не таких, как полевые, у них даже запах другой – и чистых родников, текущих по устланному палой листвой руслу, и пней, и поваленных стволов, густых ельников и солнечных земляничных полянок, и всяческой гнездящейся во всем этом живности. Лес, думается мне – это аллегория судьбы. В нем, как и в жизни, много тропинок, и каждая ведет к какому-то своему повороту. Свернешь не туда – и вот, ты уже сбился с пути, и бродишь до темноты, а может, и до рассвета, вроде бы, и не слепой – но уже и не совсем зрячий, потому что за деревьями не видишь выхода. И хорошо, если случайно меж стволов тебе блеснет путеводный огонек.
В наших краях заплутать не просто, но только если ты направляешься проторенной дорогой – от поселка к лесному озеру, к тому, что как сверкающий бриллиант, покоится в огромной зеленой чаше. Оно такое прохладное и чистое, что напиться из него можно даже взглядом, стоя на берегу. А присев на корточки и погрузив ладонь в нежную, точно шелковую воду, ощущаешь себя в раю. Поэтому кроме как к озеру и обратно мало кто ходит. И я не исключение.
Но стоит обойти его полукругом и углубиться дальше, в лес, как пространство словно искривляется. Тропинки становятся извилистыми, узкими и мшистыми, а древесные стволы покрываются лишайниками. И тогда возникает чувство, будто сам леший водит тебя за нос.
И будет роса на траве, и туман, и кружение светлячков в серебристом полумраке. И свежесть, как после грозы, но с привкусом чего-то странного, нездешнего, почти неземного. Возможно, подумается ненароком, для того, чтобы попасть на другие планеты, не нужно строить космические корабли и куда-то лететь, потому что вся вселенная – заключена в этом лесу. Здесь, куда ни поставишь ногу, обязательно угодишь в портал. И не успеешь оглянуться, а ты уже в другом мире, лишь слегка похожем на наш, а может, и вовсе не похожем. И светит тебе с небес незнакомая звезда – зеленая, белая, а то и вовсе – голубая.
Не помню, с какой стати меня понесло вглубь леса в тот вечер. Закат на озере был чудо как красив – впрочем, он прекрасен всегда, даже в пасмурную погоду, когда заходящее светило сияет сквозь тучи, окрашивая их во все оттенки желтого и оранжевого. Но мне захотелось испытать что-то новое, прикоснуться к чему-то... не знаю, как и сказать... волшебному? Чудесному? Конечно, и закатное небо, и солнце, упавшее в воду, и ясным огнем вспыхнувшие тростники, и утки, скользящие по золотой глади – все эти картины изменчивы и неповторимы. Но меня съедала тоска, и не радовали привычные живописные пейзажи.
Сначала я бодро шагал, ни о чем особенно не тревожась и уходя все дальше по лесной тропе. Верхушки деревьев вспыхнули красным – и потухли, как спички. На лес упали жемчужные сумерки. Сперва прозрачные, они с каждой минутой густели, превращаясь в плотный серый мрак. Под ногами словно разверзлась опасная пустота. В быстро наступающей темноте я потерял тропинку, потом снова нашел. Но, продираясь сквозь подлесок, наступая на корни и перешагивая коряги, я кружил на одном месте, брел наугад, поворачивал куда попало – и окончательно заблудился.
Ночь накрыла мир черным колпаком, только в просвете между ветвями тусклыми осколками стекла посверкивали звезды. Березы во тьме смутно белели, обступая меня тесной толпой, а я шел сквозь нее, словно сквозь строй солдат. И блестела устланная чем-то мягким – то ли толстым слоем палой листвы, то ли мхом – тропа. Даже не вся, а узкая, словно кем-то прочерченная в темноте ленточка – путеводная нить. Я понятия не имел, след ли это какого-то животного, необыкновенно длинная и густая паутина или пролитая кем-то в лесу флюоресцентная краска, или скопление светоносных насекомых... Но доверился ей, легкомысленно рассудив, что каждая тропинка куда-нибудь ведет. Если только не к обрыву самоубийц, под которым люди остаются навсегда, то скорее всего она выведет в какой-нибудь городок или поселок. В крайнем случае к одинокой ферме. Да хоть к сторожке лесника! Мне было уже все равно, куда – лишь бы к человеческому жилью. Там я мог бы попроситься переночевать, а утром кто-нибудь подсказал бы мне, как добраться до дома. А то и подвез бы на своей машине, кружной дорогой, не через лес.
Ночью в лесу неуютно. Не страшно, нет, я никогда не боялся ни лесных зверей, ни дурных людей. Последние если и бродят в темноте – то по улицам. Но в царстве шорохов и теней чувствуешь себя чужаком. Вокруг тебя кипит невидимая жизнь – не такая, как днем. Вместо радостного птичьего пения – протяжное уханье сов. Чье-то тихое дыхание, возня и пыхтение в кустах, шаги мягких лапок по лесной подстилке. А может, тебе это только чудится, и от невозможности проверить становится не по себе.
Но я упорно продирался сквозь мрак, и в конце концов деревья расступились. Впереди замаячили дома какого-то поселка – мрачные и немые, словно погруженные в глубокую печаль. В редких окнах горел свет – но теплился он слабо, вполсилы. А прямо над горизонтом, в темном небе, как лимонная долька в крепком чае, плавала желтая половинка луны.
«А ведь сегодня полнолуние!» - мелькнула испуганная мысль, и, остановившись, я минуту-другую недоверчиво всматривался в бледное ночное светило. Погода в последние дни стояла ясная, и не похоже было, что луну загораживает облако. Его размытые очертания никак не угадывались в небесной черноте. И все же, вот она, воспетая поэтами царица ночи, искалеченная, ополовиненная, разрезанная, словно бритвой, ровно посередине! Пожав плечами, я снова двинулся вперед по темной – без единого фонаря - улице. Что бы там ни случилось с луной, мне нужно было устроиться куда-нибудь на ночлег. Темнота полна иллюзий, поэтому ночью я неохотно доверяю собственным глазам. Но поселок казался каким-то средневековым, отброшенным во времени назад, или, во всяком случае, очень старым и запущенным. Сквозь кое-как сколоченные заборы торчали лохматые ветки деревьев. Некоторые – с яблоками. Где-то заборов и вовсе не было, и плодовые деревья проросли на обочину дороги. Кое-где во дворах виднелись деревянные срубы колодцев. Из любопытства я заглянул в один – вода блестела глубоко внизу.
В первом же доме, в чью дверь я робко постучал, мне не открыли. Вероятно, хозяева спали, а может, их и не было. Сад, хоть и густой и, похоже, заросший, выглядел тем не менее живым. Но в окнах – как в слепых глазах без зрачка – царили пустота и тишина. Ни движения, ни искры, ни слабого дыхания. Так ощущаются смерть или предательство.
От покинутого жилища всегда веет какой-то жутью. Покачав головой, я перешел к соседнему дому. В его окнах тлел огонек, и, стоило мне постучаться, колыхнулась занавеска. Мне отворила женщина в каком-то бесформенном то ли балахоне, то ли халате и с уродливым платком на голове. В руке она держала горящую свечу. На первый взгляд хозяйка показалась мне если и не старой, то увядшей, некрасивой, потрепанной нелегкой жизнью, но из-за приоткрытой двери пахнуло домашним уютом. И, проглотив комок в горле, я попросился переночевать.
- Что случилось? – спросила она, испуганно отпрянув. – Кто вы? И откуда?
- С той стороны леса, - ответил я. – Зовут меня Алекс. Я заблудился.
Она посторонилась, пропуская меня – и я вошел. С изумлением огляделся... Слабо освещенная комната. На покрытом белой скатертью столе – толстая свеча в подсвечнике. У стола – низенький диванчик и два резных стула. Старинный буфет из темного дерева. В углу – дровяная печка, возле которой аккуратной горкой сложены дрова.
- Опять отключили электричество, - словно извиняясь, сказала хозяйка. – Что-то у них сломалось. У них все время что-то ломается.
Я молча кивнул. От усталости слипались глаза.
- Я Мири, - представилась она. – Простите, что так встретила. Я просто растерялась. К нам обычно никто не приходит. С той стороны леса... как странно. Удивительно думать, что где-то там еще живут люди... Но вы, наверное, голодны? – спохватилась она. – Я сейчас соберу на стол.
И, не обращая внимания на мой слабый протест, Мири принесла из кухни кувшин с молоком, огромную миску с домашним творогом, белый хлеб, который тут же, при мне, нарезала большим ножом на ломтики.
- Ешьте, Алекс, - уговаривала она. - Нельзя ложиться спать на голодный желудок. А я пока приготовлю вам постель.
Я думал, что хозяйка уйдет в другую комнату, но она села напротив и смотрела на меня через стол блестящими глазами. По ее бледным щекам, подсвеченным неровным пламенем свечи, разливался смущенный румянец, а горькие складки в уголках губ понемногу разглаживались.
Я ел, сперва без аппетита, чуть ли не через силу пропихивая в горло куски. Но творог оказался удивительно свежим, молоко пахло травой и луговыми цветами, а хлеб таял во рту. И, распробовав угощение, я оживился, так, что даже сонливость исчезла.
- Спасибо, - сказал я. – Очень вкусно.
Она грустно улыбнулась.
- У нас в поселке хорошие молочные продукты. Да и все остальное – свое, фермерское. Фрукты, овощи, мясо.
Я видел, что Мири чем-то опечалена и, желая ее развеселить, принялся рассказывать всякие забавные глупости – случаи из моей и чужой жизни, перемешанные с фантазиями. Ну, а что-что, а фантазировать я умею, этого у меня не отнять. Не прошло и двадцати минут, как мы оба уже смеялись. А еще через полчаса – почувствовали себя лучшими друзьями.
Мири стянула с головы черный платок, и каштановые волосы живыми волнами упали на плечи. Я невольно залюбовался.
«А ведь она – совсем молодая, - помню, подумал тогда, глядя на ее раскрасневшееся от смеха лицо. – И недурна собой».
С этой мыслью я и заснул на узкой, но странно-удобной кушетке, застеленной для меня руками хозяйки. В окно лился желтоватый свет от половинки луны и стучала о стекло, качаемая ветром, яблоневая ветка с пожухлыми листьями. Словно хотела что-то сказать – может быть, предупредить о чем-то. Но я ее не послушал. Да и как я мог?
Утром передо мной предстала настоящая красавица! Длинное бежевое платье под цвет золотисто-карих глаз, деревянные бусы и даже
