осенняя листва заметет ваши следы, а тропинка зарастет мхом и лишайниками.
Путь домой не был легким. Я опять блуждал до темноты. И снова ночь бросила мне под ноги блестящую дорожку, и, направляясь по ней в обратную сторону, я вышел, наконец, к озеру. Постоял у темной воды, у самой ее кромки, так что мелкие волны, набегая на песчаный берег, лизали носки моих ботинок. Ветер гнал по черной глади шершавую рябь и желтые листья. В озере отражались редкие звезды и облака, изнутри подсвеченные луной – темные, с белыми просветами и белизной по краям. Саму луну я не видел, но понимал, что она где-то там, во влажной дымке, дремлет, как усталая птица, спрятавшая голову под крыло. И знал, что она – снова такая, как надо, как диктует ей календарь, вращение Земли и положение Солнца.
В первые же выходные я подхватил легкий грипп и до понедельника пролежал в постели. Потом взял на дом подработку – не столько из-за денежной нужды, сколько уступая просьбе знакомого помочь со срочным проектом. Еще через неделю нужно было готовить сад к зиме... В конце октября я все-таки собрался проведать свою подругу. Но, хоть и кружил до темноты, тропинка под моими ногами больше не загоралась, лес обступал со всех сторон – прозрачный и почти голый, пропитанный серебряным лунным светом. Я не узнавал окрестности. Как будто вместе с дверью в лето захлопнулся и портал в то неведомое измерение, где испуганные страданием люди прячутся от боли своего прошлого. Побродив так до утра, я, обессиленный, вернулся домой.
До зимы я предпринял еще одну попытку добраться на лесной остров – столь же безуспешную. Как ни странно, попал я туда только во время январской оттепели. Зимнее солнце – неведомо почему – припекало по-весеннему, так что снег на открытых местах стаял, и среди зазеленевшей травы заблестели желтые огоньки одуванчиков.
Я не вспоминал о Мири, просто шел бездумно сквозь лес, вдыхая влажный запах прошлогодней листвы, талой воды, нагретой солнцем мокрой древесины и чего-то особенного, того, что появляется в лесном воздухе только очень ранней весной. Какой-то призрачный аромат счастья, вернее, его предвкушения. И вдруг деревья расступились, и я узнал знакомые домики, такие же мокрые, как и все вокруг, словно почерневшие за зиму. Они показались мне странно-унылыми, словно не радовались обманчивому январскому теплу, а, наоборот, вопреки ему, все глубже погружались в холодную печаль.
Но больше всего меня поразило, как изменилась Мири. Она не подурнела, но как будто угасла, съежилась, вновь облачилась в уродливый балахон, а под глазами залегли темные круги. Она силилась улыбнуться – но и улыбка получилась жалкой.
- Что с тобой? – спросил я с тревогой. – Ты не заболела? Или ученики тебя замучили?
Мири вздохнула.
- Это не болезнь, Алекс... И дети – как дети. Но... Ты помнишь колодец у меня во дворе? Тот, что с черной водой? Когда тебя нет, я как будто тону в нем – половиной своей души.
Я вздрогнул.
- Это звучит как проклятие.
- Нет... Не знаю. Мы все так живем. Пока не приходит кто-то, щедрый сердцем. И не дарит надежду.
Я понимал, что она хочет услышать, но молчал. Мне нечего было ей дать.
Из комнаты, задрав пушистый хвост трубой, вышла Лу – все такая же шикарная и толстая, огромная дымчатая киса – и потерлась о ее ноги. Потом обошла меня кругом, словно принюхиваясь, и, очевидно, признав, легонько боднула головой.
- Кстати, - жалко улыбнулась Мири, - Лу тоже скучала.
Я усмехнулся. Вид у кошки был какой угодно, только не скучающий. Ее длинная шерстка лоснилась, а большие зеленые глаза сияли. Они – единственные во всем поселке – излучали спокойствие и мудрость.
Я пробыл на лесном острове два дня, и все это время мы с Мири говорили о Лу, о погоде, о школьных уроках. Но ни о чем важном. Думаю, мы оба хотели ясности, и оба ее боялись. И расстались, как и в прошлый раз – на полуфразе, полуобещании, полумечте.
Больше я не пытался пройти через лес к уединенному поселку. А почти через год после нашей первой встречи, жарким августовским днем, у моего порога неожиданно появилась Лу – или кошка, очень похожая на нее, серая, с белой вертикальной полоской на мордочке. Она мягко, по-хозяйски, скользнула в открытую дверь и разлеглась на подоконнике, в пятне солнечного света.
- Лу, - позвал я тихо, и гостья замурлыкала, подставляя голову под мою ладонь.
Я дал ей мяса и молока, и смотрел, как она ест – медленно, с одним только кошкам свойственным достоинством.
Если бы Лу побежала в лес, я бросился бы за ней, подумав, что она пришла за помощью. Но кошка спокойно вытянулась на кровати, разметав длинный хвост по моей подушке и всем своим видом показывая – она дома. И конечно же, я разрешил ей остаться.
Лето, жара, и в моем саду цветет куст лаванды. А вокруг него вьются золотые тучи насекомых: мошек, пчел, шмелей, ос. Сидящая на крыльце Лу лениво следит за мошкарой глазами, словно раздумывая, поохотиться или нет, и в конце концов решает, что ей лень. В этой мирной картине мне чудится какая-то полнота, завершенность – и никакой половинчатости.
А Мири... может быть, она все еще ждет меня – усталая и постаревшая, в поселке, где пересохли колодцы, закрылась последняя школа, а луну растащили на крошки голодные духи ночи. Наверное, я мог бы что-то исправить. Или хотя бы постараться. Но я не вернусь. И не спрашивайте меня – почему.
(с) Джон Маверик
Зеркало - 15. Половинка луны
Половинка луны
Зависает огрызком в окне,
Как огромная кошка
Крадётся загадочный вечер.
Ты наверное ждёшь,
Где-то там, на другой стороне,
И быть может, мечтаешь
О новой нечаянной встрече.
Я бы рад, но исчезла
тропа, её смыли дожди,
Забросали деревья
листвой, желудями и хвоей.
И дубы проросли -
Часовые у врат нелюбви
Они вахту несут,
Лунный путь заслоняя собою.
Я письмо напишу -
Небольшое, в четыре строки,
И по ветру пущу.
Повторит ясноглазая сойка
Мой печальный напев,
Не стихи... А быть может, стихи...
Наливается соком луна
Забродившим и горьким.
Скоро сбор урожая
И пусть по печальной зиме
Она в руки падёт,
Плодом ярким -
ни мало, ни много.
Мы поделим луну -
И тебе половинка, и мне
Без вина захмелеем
От сока её золотого.
