Мой дед Нафтоли Шехтман, живший в Белоруссии, в городе Жлобин, до революции поставлял мясо русской армии. Он нанимал мужиков с подводами, и они перевозили закупленные им туши. Причём, если мужик, проезжая мимо церкви, не крестился - дед тут же рассчитывал его и никогда больше не нанимал. Будучи иудеем, он с уважением относился к чужой религии и понимал, что верующий, боящийся Бога мужик гораздо моральнее и надёжнее, чем тот, кто вообще ни во что не верит.
Во время Первой Мировой войны Нафтоли был на фронте, попал в плен в Австрии. Освободившись из плена, он вернулся в Жлобин, где его ждали жена и два сына, Наум и Семён. Вскоре после возвращения родилaсь дочка, но прожилa онa недолго. Девочка заболелa тифом, и вскоре Нафтоли пришлось хоронить и ребёнка, и жену, которая заразилась, ухаживая за дочерью.
Овдовев, 32-летний Нафтоли женился на моей бабушке Сарре, которой было тогда 20 лет. Выглядела она ещё моложе, и, когда один из её пасынков заболел скарлатиной, пришедший врач сказал молодой мачехе: "Девочка, не подходи так близко - ты можешь заразиться от брата!"
Сарра родила дочку, которую в честь отца Сарры, Шнеера-Залмана, назвали Шейной. Это была моя мать. Через год с небольшим - вторую дочку, которая родилась в канун Пурима, поэтому её назвали Эстер. Через пять лет родилась третья сестра, её назвали Марьясей, в честь Сарриной матери. По-русски девочек звали Соней, Фирой и Маней.
Когда Сарра вернулась с Маней из роддома и сказала, что нужно покормить малышку, старшие сёстры сказали: "Мама, дай ей хлеба с маслом - это полезно."
Вскоре Соня и Фира пошли в школу, причём Фира не могла смириться с тем, что Соня пойдёт в первый класс, а она - нет. Она так умоляла родителей, что в конце концов те сдались, и счастливая Фира, прибавив себе год, пошла в школу вместе с сестрой.
Дедушка Нафтоли после революции продолжал заниматься торговлей. В начале 20-х годов семья переехала из Жлобина в Ленинград. После отмены НЭПа торговать стало труднее, и, хотя Нафтоли удавалось обеспечить свою большую семью всем необходимым, лишнего в доме не было.
Внезапно Нафтоли арестовали. Пару дней он провёл в общей камере, на третий отвели на допрос. Следователь, крупный блондин лет 30, поговорив о трудностях, переживаемых страной и о необходимости быть патриотом, предложил сделать очень крупное пожертвование в пользу Советской власти.
- Но у меня нет таких денег, - ответил Нафтоли.
- Не обязательно деньгами. Это могут быть золото, серебро, драгоценные камни, антиквариат, другие ценности, - настаивал следователь.
- Да нет у меня никаких ценностей, на жизнь только хватает, - возмутился Нафтоли.
- Ты это брось! - следователь вдруг перешёл на ты, и взгляд его стал злым и колючим. - Столько лет нэпманом был и ничего не накопил?! Меня не обманешь! Ну, завтра будешь посговорчивей! Увести арестованного! - крикнул он конвоиру.
Тот повёл Нафтоли по полутёмному коридору, заставил встать лицом к стене, загремел ключами и вдруг втолкнул в какое-то душное помещение. Ослепнув на несколько мгновений от яркого света, Нафтоли почувствовал, что уткнулся в чью-то спину. Дверь за ним захлопнулась, он хотел подвинуться, но было очень тесно. В нос ударил кислый запах рвоты и пота.
Привыкнув к свету, Нафтоли увидел, что стоит в маленькой комнатушке, доотказа набитой людьми. Над головами горела большая, 200-ваттовая лампа без абажура, висящая на проводе.
- Что это? - спросил Нафтоли у высокого мужчины в тёмном костюме, стоявшего вплотную к нему.
- Золотой дождик! - ворчливо процедил тот.
- Какой ещё дождик? - удивился Нафтоли и испуганно глянул на говорившего.
- Не бойтесь, я не сумасшедший, - криво усмехнулся тот, правильно поняв реакцию Нафтоли. - Хотя тут впору и свихнуться. Я ведь здесь уже третьи сутки. Стыдно сказать, мочу собственную пил, чтобы не упасть от жажды. Два раза вызывали на допрос, требовали, чтобы я отдал им "добровольно" всё, что заработал. А "золотым дождиком" люди всё это называют, потому что эти хотят, чтобы на них дождь из золота посыпался. Раньше приходили и обыскивали, но не все ведь дома имущество держат, так они теперь мучают тех, у кого может что-то быть. Говорят, и женская камера такая же есть. Представляете? И там тоже не выпускают, пока не подпишешь дарственную.
- А если у меня в самом деле ничего нет? - спросил Нафтоли.
- Этим мерзавцам не объяснишь, - вздохнул собеседник. - Они ничему не верят. Меня уже два раза на допросы вызывали. Следователь эдак вежливо улыбается, спрашивает, надумал ли дарить своё богатство Советской власти, наливает в стакан воду, кажется, вот-вот протянет тебе. А как только откажешься - пить не даёт и тут же обратно, в эту душегубку.
Он хотел что-то добавить, но тут из глубины камеры кто-то закричал:
- Стучите в дверь! Плохо человеку! Сознание потерял!
Нафтоли с соседом забарабанили в дверь. Из-за тесноты стучать было трудно, но всё же через пару минут раздался скрежет и окошко в двери приоткрылoсь.
- В чём дело? - сердито спросил тюремщик.
- Помиpает человек! - закричал кто-то.
- Ладно, выталкивайте, - пробурчал конвоир и открыл дверь. - Из камеры не выходить! - рявкнул он на Нафтоли, попытавшегося подвинуться и освободить проход. - Петров, Иванченко! - крикнул он куда-то в сторону.
С большим трудом, кряхтя и обливаясь потом, обитатели камеры вытолкнули наружу невысокого мужчину лет 60 с бородкой клинышком на бледном лице c закрытыми глазами. Двое конвоиров, подошедших на окрик первого, подхватили его за локти и потащили. Дверь снова захлопнулась.
- Что с ним? - поинтересовался чей-то густой бас.
- За сердце держался, - ответил молодой тенорок где-то справа. - Всё волновался, как жена больная одна дома справится.
- О жене беспокоился, а как бы сам не умер, - проворчал обладатель баса.
Никто не ответил, и в душной, вонючей камере повисла какая-то безысходность…
Тем временем Сарра, увидев, что муж не возвращается, забила тревогу. В Управлении НКВД ей ответили кратко: "Разбираются". Понимая, что ничего хорошего это не означает, она кинулась к Яше, младшему брату первой, покойной жены Нафтоли. После революции Яша, поверивший, как и большинство молодёжи того времени, в идеалы новой власти, служил в ЧК. В 1920 году его начальника внезапно арестовали, а Яшу послали переписать его имущество, особенно продукты, для последующей конфискации. Когда Яша пришёл к жене бывшего начальника, у него сжалось сердце от вида похудевшей от горя женщины и испуганных ребятишек.
- Конфискация будет не раньше, чем послезавтра, - сказал он. - Вот этот мешок муки у тебя открыт, я не буду писать, что он почти полный, запишу "больше половины". А ты сегодня-завтра напеки побольше. И этот шмат сала я записывать не буду, только съешьте его за эти два дня.
В голодном 1920 году полмешка муки и шмат сала были настоящим богатством, и женщина, думавшая, что сейчас у неё всё отнимут и будет нечем кормить детей, смотрела на Яшу как на святого, понимая, что, спасая её и детей от голода, он рискует не только карьерой, но и свободой.
Через два дня начальника освободили и восстановили в прежней должности, сказав, что произошло недоразумение. Он очень высоко оценил Яшин поступок и сожалел, когда Яша вскоре ушёл из ЧК.
К этому начальнику и пошёл Яша просить за Нафтоли, захватив бутылку водки. Начальник к этому времени занимал ещё более высокий пост в "органах", но добро помнил. Вскоре измученный Нафтоли был дома. Перед освобождением его заставили подписать документ о неразглашении того, что с ним произошло в стенах НКВД и о том, что с ним там хорошо обращались.
В 1940 году Соня и Фира закончили школу. Соня поступила в Педиатрический институт, Фира - в Институт иностранных языков, на немецкое отделение. К этому времени и Наум, и Семён были женаты и жили отдельно. У Наума подрастал сын Валя, у Семёна - дочка Софа. Оба ребёнка родились в 1936 году.
Нафтоли и Сарра с тремя дочками жили в центре Ленинграда, на углу Столярного переулка и Казначейской улицы. Двенадцатилетняя Маня часто играла во дворе со своей лучшей подружкой, Раей Кавалерчик. Рая была старше Мани на год, её мать умерла от лёгочного туберкулёза, и Рая жила с отцом, тёткой и двоюродным братом в этом же угловом доме. Дом был небольшой, и практически все знали друг друга. Во дворе было подвальное помещение с решёткой на окне, там жила Мария Даниловна, маленькая седая полная женщина лет 60. Когда ей предложили в порядке улучшения перебраться в коммунальную квартиру в том же доме, она отказалась и продолжала жить в подвале.
Обычно Маня и Рая старались играть подальше от окна Марии Даниловны - они помнили, как Аркашка Кузнецов шумел рядом с окном, а кончилось тем, что Мария Даниловна вызвала милицию, сказав, что ей мешают жить. Но, случайно оказавшись рядом с окном, они услышали оттуда негромкое постукивание. Незадолго до этого вышел кинофильм "Граница на замке", и девочки решили, что стук - это азбука Морзе, a Мария Даниловна - шпионка, и договорились следить за ней. Они заметили, что иногда к Марии Даниловне приходили двое мужчин, одетых в дорогие тёмные костюмы. Других посетителей не было. Даже когда кто-то приходил за ключом от чердака, который хранился у Марии Даниловны, она никого не впускала внутрь, просила подождать и выносила ключ.
Стоял март, снег сошёл, и солнце грело уже по-весеннему. Соня вышла во двор вынести мусор и вдруг увидела Маню и Раю у окна Марии Даниловны.
- Что вы тут делаете? - удивилась она.
- Тихо! Мы слушаем азбуку Морзе! Она, наверное, шпионка! Мы уже несколько месяцев за ней следим! - возбуждённо зашептали девочки.
Соня молча пожала плечами и ушла домой. Вечером, когда Маня вернулась, дверь ей открыл отец.
- Ну что, шпионку поймали? - насмешливо спросил он.
Маня покраснела и прошла в комнату. Тем не менее, слежка продолжалась до самых летних каникул.
В июнe 1941 года Маня, окончив пятый класс, поехала отдыхать в Белоруссию, в местечко Шатилки недалеко от Жлобина. Фира и Соня должны были приехать туда позже, а 13-летняя Маня отправилась с тётей Этой, двоюродной сестрой Сарры. В 1941 году Эте уже перевалило за 60, у неё было два взрослых сына, Мотл и Абраша. Старший, Мотл, был женат, имел двух дочек. Софе было 3 года, а Люба родилась меньше года назад. 30-летний Абраша был не женат.
Несмотря на большую разницу в возрасте, сёстры были очень дружны, и Сарра с радостью отправила Маню с Этой, хотя Нафтоли был против поездки, утверждая, что может начаться война.
- Вечно ты всего боишься, - отмахнулась Сарра. - Там такие чудесные места - лесисто, река Березина, свежий воздух! Маня окончила учебный год на отлично, пусть отдохнёт.
В середине июня Эта и Маня, сделав пересадку в Жлобине, приехали в Шатилки, а через несколько дней Эта решила навестить свою мать, жившую в городке Паричи. Ходу туда было несколько часов по реке Березине, и Маня с удовольствием смотрела в круглый иллюминатор на живописные берега. В Паричах Маня познакомилась с родственницами Эты - её 90-летней матерью и горбатой сестрой, оказавшейся очень умной и доброй женщиной.
Время в Паричах пролетело быстро, и вечером 21 июня Эта и Маня