Два офицера

 Однажды… Слово, которое фиксирует неповторимый момент. «Однажды» может длиться мгновение, а может, несколько недель, но главное то, что оно становится вехой вашей жизни. Когда удачной и радостной, когда горькой и трагичной. Многое происходит «однажды», и наша жизнь зарождается «однажды», и так до самого конца, пока однажды нас не скосит болезнь, сердечный приступ, к примеру, как меня… чуть было. Но обошлось, хотя в тот момент чувственно пахнуло смертью. Как никогда со времен фронта. В том числе с той памятной бомбардировки, когда исчез Филипченко. По прошествии времени я о нем забыл, и сердечный приступ, конечно, не о нем напомнил, а о фронтовых госпиталях. В мирное время хорошо лечиться. Родственники навещают с фруктами... Нынешние больные от каши нос воротят, нам же порций постоянно не хватало. А о Филипченко - это я так, к слову. Только потом все оказалось закольцованным.
Однажды, проездом в Москве, зашел магазин «Военная книга». Я, как наверное любой фронтовик, любил читать про войну, кривился, когда авторы уходили от правды, упирая на геройство, показывая мудрость нашего командования, воюющего с «превосходящими силами врага». Ох мне эти «превосходящие силы». Сколько раз мы сталкивались с упорным сопротивлением небольших немецких подразделений, умело засевших в складках местности, и никаким массированным артогнем их было не запугать. Ну да ладно - о врагах только плохое, о нас только хорошее – это я понимаю. Так всегда было и будет. Но все равно, когда тот или иной автор описывал окопную жизнь, губы порой непроизвольно кривились в презрительной усмешке. Ни один из них не написал о мелочах фронтового быта: как обстирывались, чтоб вшей перебороть (и такое бывало), как питались, как прихватывало порой живот при долгом обстреле. И бежать до «ветра» хочется, и попасть под осколки не улыбалось, а тут поступал приказ идти в атаку, и… всякое бывало. Потом смеялись, конечно, но смешного в том ничего не было. Чисто физиологическая реакция со спазмами в желудке для мало обстрелянного новобранца. Потом уже солдат становился бойцом и дело налаживалось. Следом приходило пополнение и мы, старожилы, переглядывались с усмешкой, видя серые лица новичков при обстреле, хотя недавно сами были такие, но - теперь уже имели право поглядывать свысока на других. Выжили, устояли! Правда, как-то мне передали рукопись одного фронтовика с описанием «правды жизни» и она вызвала мое «редакторское» возмущение: к чему об этом писать? Патологоанатом видит то, от чего обычного человека мутит, тогда к чему оное описывать? Так я понял, что «правда жизни» зависит от позиции смотрящего. У муравья она одна, у бога – другая. А значит, никогда не будет истины в последней инстанции.
Так и повелось во фронтовой прозе. Одни напирали: главное – масштаб, другие: главное -  детали, а масштаб приложится. Мол, что может быть масштабнее человеческой личности? Им в ответ: не принижайте такие эпические сражения, как Бородино или Сталинград. Там сплав тысяч личностей, упокоившихся в братских, безымянных могилах. Вот именно, думал я про себя (пока не настала «перестройка» и не разрешили думать вслух, невзирая на лица и обстоятельства): одним судьба муравья, другим - троянская известность. И это зависит от «гомеров»: писателей да историков. Как опишут, так и будет.
А как было на самом деле? Отвечаю: все зависит от «кочки зрения», а она у всех разная (если не принуждать к единомыслию). Но тогда образуется что-то вроде тупика без солнышка вдали. Народ начинает волноваться. Кричат из толпы: «Скажите, как было», подразумевая: скажите, как полагается быть, чтоб ничто не смущало. Власть охотно идет навстречу пожеланиям. А на обочине процесса опять появляются «думающие про себя». И так, кольцо за кольцом, что складываются в спираль. Только вряд ли в диалектическую…
Однако, какое бы у меня ни было отношение к публикуемому о войне, все равно тянуло читать про нее, потому что книги эти вызывали в мозгу воспоминания, а в душе поднимались чувства, которые в суете жизни не возникали. Какие именно? Ностальгические? Однако ностальгировать по войне могут только те, кто всерьез пороха не нюхал, не видел трупы своих товарищей. Бывало не успеешь познакомиться, а уже хоронишь, потом следующий фронтовой друг появляется, чтобы через несколько недель положить его в общую могилу под березкой… Чему тут ностальгировать? Но жаркое чувство чего-то потерянного, близкого, едва ли не родного все же возникало при чтении. Пока не заканчивался текст и, захлопнув книгу, вновь не остывало. Но в глубине души зарубка оставалась. Иногда давал себе зарок не читать, чтоб не критиканствовать и не испытывать щемяще-вредные для больного сердца волнения. Но зарок длился до тех пор, пока не видел что-нибудь интересное про войну, и тогда срывался, как срывается алкоголик при виде бутылки с заветным зельем.
Фамилия Филипченко запомнилась в силу одного случая. Нас расквартировали в доме, сделав из него что-то вроде офицерского общежития. Двухэтажный уютный особнячок в несколько комнат и большой кухней, ставшей нашим «салоном», где постояльцы и гости собирались по вечерам поговорить и выпить, если было что. Правда, рядом, примыкая к нашему дому, пристроился другой дом, где расположилась штабная часть, но вход туда находился на противоположной стороне, и мы штабных почти не видели, а они нас, что вполне устраивало обе разделенные стороны.
Оказаться в таких комфортабельных условиях, понятно, было редкостью. Обычно квартировались по избам, сараям, блиндажам, станционным строениям, в общем, где и как придется. А тут роскошь, которую я не знавал и в мирное время. С завода попал на офицерские курсы, и жил в казарме на двадцать человек. Затем в военном городке обитал в комнате на пятерых, что считалось хорошими условиями. Потом фронт… Так что, оказавшись в добротном прибалтийском доме, я впервые ощутил «барскую жизнь», о которой читал у классиков прошлого века. Особнячок был когда-то дворянской усадьбой, если судить по саду вокруг него и широкому проезду перед домом. Хорошо представлялось, как там останавливались кареты, оттуда выходили степенные господа, сходили грациозные дамы в кринолинах. Гости проходили в дом на предмет светской беседы, музицирования, а может, собирались на бал. Мне, знавшему о старо-помещечьей жизни лишь по книгам, интересно было увидеть быт «феодалов» вживую. Правда, старой мебели в доме осталось мало, а вот каминная печь оказалась в хорошем состоянии. Жалко не пришлось его топить - стояло «бабье» лето, а так хотелось посидеть при свете очага за чтением или умном разговоре.
Впрочем, это не мои слова, а Филипченко. Он вселился в соседнюю комнату и тут же объявил, помаргивая своими маленькими глазками, про возможное дворянское гнездо в эпоху царской империи, камин и кареты перед парадным входом. Я тогда был молодой, классово воспитанный, потому брякнул что-то про слуг, которым приходилось эту печь топить, убирать дом и ждать на козлах, когда господа, наевшись и натанцевавшись, изволят хмельно разъезжаться по домам. Филипченко хохотнул и поддакнул: «Это да. Трудовому народу жилось не сладко». И я почувствовал, что надо мной смеются. Я и сам понял, что зря ввернул про слуг, в конце концов, камин топить не землю пахать, но высокомерие капитана мне не понравилось. Я и сам к тому времени был капитаном, правда, свежеиспеченным, а потому гордым от новой взятой высоты, а Филипченко, судя по летам, и видавшим виды погонам, сидел в своем чине давненько.
Бывает так. Один сразу тебе нравится, другой, наоборот, вызывает неприятие. Почему – бог весть. Я и кино смотрю по тому же принципу. Есть актеры, которые мне нравятся даже в посредственных фильмах, а другой – я к нему не имею претензий – но почему-то, увидев на экране, думаю: «лучше б взяли на роль другого». И как бы тот не старался, мне он не нравится и точка. Почему-отчего, повторюсь, не ведомо. Размышлял как-то над этой тайной, но разгадать не смог. Зато с пониманием относился к тем, кто заявлял: «Всё хорошо, но зачем-то взяли играть Д….ну». Или с неудовольствием: «Опять П…а поет». Выходит, не один я такой – кисло-избирательный. Вот и Филипченко мне не понравился.
Может, в нем мне не нравилось некое подчеркиваемое плебейство – «да, я такой!» Всегда шуточки-прибауточки, смешки, повышенная словоохотливость, запанибратство, отсутствие стеснительности.
Правда, спрашивается, причем здесь плебейство, ведь не в дворянской армии я служил? Не скажу четко, почему в совокупности его черты вызывали во мне такое отношение. Хотя, нет, вспомнил. В детстве таким был наш сосед, мясник. Туши животных разделывал с шуточками. А мама обронила как-то: «форменный плебей».
А еще Филипченко был в «теле»: грузноват, и ремень на животе не прилегал, а висел. Даже не покоился, а именно я так бы определил расположение офицерского ремня - висел. Я же с офицерского училища форму носил, как полагается молодым худощавым командирам – спина прямая, талия четко выделенная, плечи расправлены, голова на шее держится прямо, подбородок под 90 градусов к полу, волосы зачесаны назад, лоб открыт. А у этого капитана клок волос нависал над бровью, и сутулился к тому же. Одним словом – финчасть она и есть финчасть. Похоже, мобилизовали с гражданки с большой бухгалтерской должности, вот он, не пробуя окопов, и выбился в капитаны. Такой, дай срок, майора получит.
«Война, подобно воронке, затягивает в свой водоворот всех – красивых и рябых, сильных и слабых, умных, и глупых…»
Так я написал в первом своем опубликованном рассказе, но редактор вычеркнул «глупых». Мол, не следует принижать тех, кто был призван защищать Родину. Наверное, еще подумал, что не мне судить об уме других. В какой-то степени редактор был прав. Какой мерой мерить ум на войне? Пулеметчику излишек ума, пожалуй, мог помешать. Во время боя умный стал бы еще рассуждать: а если левее залечь, пока не засекли, а может, то, а может это. А простоватому приказали держать сектор, он и палит, давая возможность своей пехоте ползти вперед, пока фриц не может голову толком поднять.
Война любит простоту. Гамлетизм, утонченность, интеллигентность - удел мирного времени. Поясню. У нас многие вкушали пищу, как я про себя говорил, «с шумом»: поглощая щи или чай, издавая хлюпающие и причмокивающие звуки. Я – сын учительницы – терпел, терпел, потом как-то спросил своего приятеля (тоже вскоре погиб), почему он так ест? Тот удивился. Задумался, а поразмышляв, сказал: «Ну-у, у нас в деревне все так едят». – «Почему?» -  не унимался я. Он опять подумал-подумал, и ответил так: «С едой у нас в деревне плохо было, ее иной раз разбавляли лебедой-крапивой, а когда прихлебываешь варево, то вкусней становится, и сытней». А что, умно придумано! Как говорится: «хоть так, чем никак». В то же время получалось, что со смаком есть скудную пищу я не умел. Тихо проглатывал, и все. Потом ходил с сосущим чувством голода, но не пойдешь же на кухню добавки просить. Кашевар может и даст, но как потом солдатам в глаза смотреть? Так вот Филипченко ел без шума, не по-крестьянски. Знать, оклад и паек у него всегда был достаточен. Правда, и мы с матерью ели «без шума», только мама была не