Два офицера

«рабоче-крестьянского происхождения», что ей не раз аукалось. А этот, судя по манерам, был пролетарских «голубых» кровей. Однако где-то набрался этикета за столом. Но только насчет еды, а не по отношению к трапезничающим соседям… Особенно неприятно было, когда к нам приходили женщины. Тут его «веселье» выпирало особенно сильно. Острил, угощался «по-царски», болтал без умолку… Мне же понравилась одна девушка - Лида из штаба полка. Да не просто понравилась. Что-то почудилось в ней близкое. Что именно? Скажу так: она была первой девушкой, которой захотелось прочитать свои стихи. Но… она была почти женщина по возрасту, то есть года на два старше меня, что останавливало. Опыта общения с женским полом у меня почти не было. Ходил несколько раз под ручку с соседкой по дому, когда школу заканчивал. Началась война – ни ей, ни мне стало не до прогулок. Потом меня мобилизовали, а затем - фронт. В госпитале, правда, с одной медсестрой переглядывались, но дальше «лиричных» разговоров дело не пошло. Несколько раз друг дружке письма написали, но переписка заглохла. Что ж, жизнь продолжалась - к ним других молоденьких раненых привезли. И ощущение, что я легко заменимый осталось надолго.
Чувство своей вторичности сковывало меня, делало за столом истуканом. Оставалась надежда, что при одном из посещений Лида сама окажет знак внимания мне, выделит как-то… Зато этот Филипченко привязывался к ней как банный лист. Ему было все равно: интересен он ей,  нет ли, хочет вести разговор с ним или нет. Подсаживался и начинал говорить… А она с полуулыбкой слушала его «смешные» байки, переговаривалась с ним, и ей не оставалось времени взглянуть на меня, а я не мог пересилить себя и подсесть рядом.
Я завидовал и прислушивался к разговору. О чем можно говорить с женщиной, чтобы она его слушала? Оказалось, трепи, что хочешь, лишь бы не молчать мучительно, как это происходило со мной. Помню, Филипченко осоловел от выпитого и стал хвастать своей работой. Мол, думают, что его служба проста как пять копеек, а на деле все намного сложнее:
«- Мое дело выдавать денежное довольствие комсоставу. С младшим составом все ясно – сами прибегут деньги получать. Со средним как выйдет: когда они идут ко мне, когда я к ним. А со старшим вариант один – я иду к ним. У полковников и генералов полно дел. Они дни, когда «офицерские» придут, не высчитывают, знают – им принесут. Вот и бегаешь в дни выдачи как бобик. Если начальника в штабе не застал, идешь на КП. А командный пункт черте где. Порой под обстрелом пробираешься. Но погибнуть мне никак нельзя – при мне деньги генерала! Приходится включать мозг на полную. Оцениваешь ход боя. Пошли наши в атаку, значит можно смело идти на КП, - противник по тылам стрелять не будет, а сосредоточится на атакующих. Пробираешься, а генералу некогда – он в стереотрубу глядит. Ладно, ждешь. Через некоторое время чувствую, генерал начинает напрягаться. Война-войной, а сзади деньги! Наконец, оборачивается, роняет: «Давай, где расписаться». Дело сделано, и я до окончания боя вновь бегу назад. А потеряй я деньги, будет расследование. Ладно, если меня ранят, а в ином случае потеря – подсудное дело. А тебя может взрывной волной кинуть, можно в болото провалиться, и на мину наскочить, сами знаете, на войне что угодно может случиться. Так и ходишь под дамокловым мечом. А с виду все просто: получил деньги, отдал кому положено, заполнил ведомость - ан нет…».
И так далее в таком духе. Неужели он думал, что мы должны им восхититься? Впрочем, рассказ про трудности предназначался не для нас, а для Лиды. Повышал себе цену. Видите ли, с генералами знается! Чуть ли вместе с ними в стереотрубу смотрит.
По ходу дела заглатывал водку и победно  стукал стопкой о стол с глупой прибауткой. Лида вежливо улыбалась. А что ей, сержанту, оставалось делать?
Конечно, мои встречи с Лидой не ограничивались посиделками на «даче». Я, как командир разведроты, имел возможность заходить в штаб полка и видеть ее. Однако переговорить свободно не получалось. То она сидела спиной, то была погружена в бумаги. Хотя однажды заметив меня, улыбнулась приветливо. Я в ответ тоже расплылся, а что сказать не нашелся. Охватила проклятая робость, и никак не мог найти естественные слова для завязки разговора. В голове вертелось что-то вроде: «Привет! Как дела?» А дальше – никак. Хотелось бы посмотреть, как повел себя Филипченко… И все-таки я нашел выход. Подарок! Как только сообразил до этого хода, все сразу упростилось. Женские миниатюрные часики без дела валялись у старшины. Я понимал, как могут попасть подобные вещи к младшему командному составу, и следил, чтобы у меня в роте  мародерства не было. Мне крепко запомнился приказ маршала Г.К. Жукова, где были такие слова: «Мародерством… занимаются лица, которые не дорожат честью бойца и честью части…» И помнил лозунг, висевший в учебном классе офицерской школы: «Помни: ты носишь форму самой великой армии в мире. Строго охраняй ее честь!» Но старшина прошел почти всю войну и кому как не старшине дорожить честью подразделения. Что он и делал, не допуская разгильдяйства среди солдат. А часы и прочие вещи менялись на базаре за продукты. Так что я с чистой совестью обменял трофейный «парабеллум» и причитающийся мне в пайке двухмесячный запас водки на часики. Осталось дождаться, когда Лида выйдет из штаба, и вручить ей подарок. Что и сделал. Сказал: мне без надобности, а ей в самый раз, надеюсь. Понятно, она сначала отказывалась, но тут я, предварительно прокрутив разговор несколько раз, говорил в ответ уверенно, без «заикания». В общем, мило побеседовали. Она поблагодарила и даже чмокнула в щеку. Что еще нужно для почти 24-летнего капитана на первом полусвидании?
Филипченко узнал о подарке. Подошел ко мне хмурый, и сходу заявил:
- Не стоит тебе на штабных девушек заглядываться. Тем более прикипать к одной из них. Завтра ушлют тебя на передовую, тем все и кончится. У них и без тебя ухажеров достаточно.
Меня от такого «отеческого» совета передернуло. Особенно при упоминании «ухажеров».
- Разведку на передовую, а финчасть останется? – съязвил я, вспыхнув. – Но ведь вы, наверное, женаты?
- Женат или нет - касается только меня и отдела кадров. А пока война - любовь не к месту. Если б ты просто флиртовал – пусть, финти на здоровье, дело молодое, но я же вижу, что «поплыл». А это в нашей ситуации ни к чему. Девушкам, конечно, приятно, когда за ними ухаживают, но на этом надо ставить точку. А то еще жениться позовешь, не думая о последствиях. Вдов и так хватает.
Вот такую философию мне «старший товарищ» выдал! Я даже не нашелся что ответить. Вроде все логично – отложить амуры на мирное время. И лишь ночью, ворочаясь в кровати, понял хитрый умысел Филипченко.
Здесь я, на сегодняшний день, молодой, позвякивающий медалями на гимнастерке, в погонах с несколькими звездочками, а увидимся мы на гражданке… Я снова вернусь в прежнее состояние слесаря третьего разряда. А он, как был начальником финчасти, так начальником и останется. И если встретим мы Лиду, то он пригласит ее в ресторан, а я максимум - в кино. Так что только здесь и сейчас я ему соперник, и он, с высоты своего жизненного опыта, понимает ситуацию. Вот и хочет меня в дураках оставить под видом заботы о чувствах.
Кстати, мы, меж офицерами, как-то завели разговор про нашу будущую мирную жизнь.
- Вы-то учиться пойдете, инженерами станете, а я перед войной конюхом был, рассуждал 40-летний Фомин, - в конюхи и вернусь. Не требовать же мне, как бывшему старлею с двумя орденами, начальственную должность. Спросят: «А какое у тебя образование? Шесть классов? А какой профессией владеешь? Конюх? Так что ты, Петрович, от нас хочешь?»
Что и говорить, почти все мы были в таком же, как Петрович, положении. У кого чуть лучше, но по любому, всем нам придется на гражданке начинать с «рядовых». И как скоро мы справимся с привычкой командовать и отвыкнем от офицерского пайка? Я тогда еще не знал значения слова «статус», но, очутившись в дворянском доме, почувствовал кожей, нежась на классово чуждой обширной кровати, что это такое. К хорошему привыкаешь быстро, а вот как долго придется отвыкать?..
Как бы то ни было, наставления Филипченко меня смутили. И впрямь, думал я, как далеко мне зайти? Пожалуй, окажу знаки внимания – и хватит. Дальше – стоп, служба зовет. Наверное, так бы и поступил, если б не Филипченко. Он-то, судя по всему,  останавливаться не собирался! Продолжал зазывать Лиду и ее подруг в гости. И опять шутки-прибаутки, песни под гармонь, и так почти каждый вечер! А к ночи выходил их провожать, и возвращался не быстро. Правда, к полуночи был дома как штык, но исчезновения даже на час моему сердцу хватало. Наверняка, в те минуты была аритмия.
Ревность – штука жестокая. Поначалу и не поймешь, что гложущая тоска, скверное настроение – следствие ревности. И неконтролируемость своего поведения – тоже от ревности. Она становится твоим вышестоящим начальником. Потом вспоминаешь, удивляешься тому огню, что сжигал тебя изнутри. Позже, когда читал про Анну Каренину и Дмитрия Карамазова, вспоминал свое «подлунное» состояние. И удивлялся Каренину, как он держал себя с женой, обходясь без «кухонных» скандалов (а я, пока жил в коммунальной квартире, наслушался). Что значит возраст и опыт! Ну и дворянское воспитание, конечно. А у меня и возраст был желторотый, и опыта с «любовью» никакого. Потому я не знал, как вести себя в той ситуации: и с Лидой, и Филипченко. Ведь, по идее, я ему мог фору дать ввиду своей молодости и свежести, а ей - на мою персону внимание обратить. Однако Филипченко переигрывал меня, давя своим положением, а Лида оставалась со мной вежливой и холодной. Лишь один раз что-то такое проскользнуло.
Как-то, озлившись, я тоже пошел провожать гостей, хотя меня и в тот раз не позвали. Выйдя в темноту, все разом разбились по парочкам, я же остался с Лидой и Филипченко. Но тот чуть замедлил ход, прикуривая, и я сразу встал рядом с Лидой. Мы пошли дальше, а Филипченко поплелся сзади. То был мой момент торжества. Увы, не долгий. Надо было о чем-то говорить со спутницей, а у меня язык присох к гортани. Ничего не придумывалось.
- Скоро осень, - сказала Лида, - холодает.
Я согласительно хмыкнул в ответ, и все.  Мелькнула мысль укрыть плечи Лиды, но… я был в гимнастерке. А тут возник Филипченко. С фонариком.
- Ну-ка, молодые люди, давайте-ка я под ноги подсвечу, пока об корягу не споткнулись. Туфли, как погляжу, на вас Лидия Дмитриевна, тонкой кожи. Сапожки надо было с собой принести. Между прочим, есть у меня на примете отличные сапожки… У вас какой размер?
И все: Лида на меня ноль внимания, вся переключилась на соседа справа. Я шел еще некоторое время, словно собачка на привязи к хозяйке. Может, в мирное время и шел бы дальше, но я был капитаном и фронтовиком с двумя ранениями. А еще была у меня обычная мужская гордость. И я отстал… Прислонился к березке и стал смотреть на звездное небо. А звезд в небе было несчитано. «Не для меня…», вспомнил я слова слышанной в госпитале песни. «Не для меня придет весна. Не для меня Дон разольется. И сердце девичье забьется, Не для меня…»
И тут из темноты возникла Лида. Спросила: «Ты возвращаешься?»
Что я мог ответить? Кивнул.
- Спасибо тебе…