Новоприбывшего звали Валерий Иванович Степанов. Он появился на пороге отделения ОСП ровно через неделю после того, как Алексей передал майору Гребенчуку данные о фонде «Дом для героев» и депутате Ковалёве. Валерий Иванович был высоким, худощавым мужчиной лет шестидесяти, с аккуратной бородкой и усталыми глазами человека, который всю жизнь пытался навести порядок в чужом хаосе. До смерти он работал главным бухгалтером в одной из фирм-подрядчиков, связанных с фондом социальной поддержки. А до этого — десять лет проработал в самой мэрии, в аппарате бюджетного комитета.
— Я знал Ковалёва лично, — сказал он, сидя в кабинете майора. — Не дружил, но общались. Он не был глупцом. Ни в коем случае. Он знал, как всё устроено. И никогда бы не стал рисковать ради пары миллионов.
— А фирма «Кедр-Строй»? — спросил Гребенчук, не отрывая взгляда от бумаг.
— Это была его «крыша», да. Но не более. Он не подписывал документы, не выводил деньги напрямую. Всё шло через цепочку доверенных лиц. Я сам оформлял часть этих схем — по приказу сверху. Но Ковалёв? Нет. Он был слишком осторожен. Если что-то и случилось с Алексеем Николаевичем… то это не его рук дело.
— Вы хорошо знали Алексея? — спросил майор тихо.
— Конечно. Мы пересекались на совещаниях. Он был принципиальным. Иногда даже занудным. Но честным — до боли. Однажды он отказался подписать отчёт, потому что в нём были «серые» статьи расходов. Его тогда чуть не уволили. Но он выстоял.
— И вы считаете, что Ковалёв не мог его убить?
Валерий Иванович помолчал, глядя в окно.
— Убить — нет. Но… он мог дать сигнал. Не напрямую. Словом, жестом, намёком. Люди вокруг него понимали: если кто-то мешает — его надо «урегулировать». Ковалёв не называл имён. Он просто говорил: «Этот вопрос больше не должен возникать». А дальше… дальше уже решали другие.
— Кто? — резко спросил Гребенчук.
— Не знаю. Возможно, охрана мэрии. Или частные структуры. Был такой человек — Аркадий Львович. Работал в службе безопасности одного из фондов. Очень тихий, очень эффективный. Говорили, он «решает проблемы до того, как они становятся проблемами».
— И где он сейчас? — спросил Алексей.
— Понятия не имею. Может, жив. Может, уже здесь. А может, вообще исчез.
Майор сделал пометку в блокноте, но в его глазах читалась усталость.
— Спасибо, Валерий Иванович. Вы нам очень помогли.
Тот кивнул и встал.
— Только не питайте иллюзий. Даже если найдёте того Аркадия… даже если он признается… здесь это ничего не изменит. Никакого суда не будет. Никакого наказания. Максимум — память. А память… она не всегда справедлива.
[hr]
После его ухода в кабинете повисла тяжёлая тишина.
— Что теперь? — спросил Алексей. Он сидел в соседнем кабинете и все слышал.
Гребенчук откинулся на спинку кресла.
— Теперь — тупик. Степанов прав: Ковалёв не оставлял следов. Он не убивал лично. Он просто создавал условия, при которых убийство становилось «логичным решением». А исполнители… они либо мертвы, либо живы, но вне досягаемости. Даже если Аркадий Львович когда-нибудь появится здесь — он будет молчать. Такие люди не раскаиваются. Они считают, что делали свою работу.
— Значит, правда так и останется неподтверждённой?
— Она уже подтверждена — вами. И мной. И Степановым. Просто… не юридически. А по-человечески — да. И этого, возможно, достаточно.
Алексей медленно встал.
— Мне нужно подумать.
Он вышел на улицу. Ветер дул прохладный, влажный. Он прошёл мимо сквера, где они с Ириной недавно сидели, мимо кафе, где впервые рассказывал историю про рыбалку. Всё было на месте. Но внутри — пустота.
Вечером он зашёл к Ирине. Она сразу поняла: случилось что-то важное.
— Расскажи, — сказала она, наливая чай.
Он рассказал всё: про Степанова, про Ковалёва, про Аркадия Львовича, про тупик.
— Получается, мы никогда не узнаем, кто именно нанёс удар? — спросила она.
— Нет. Но мы знаем, почему. И это… странно, но даёт покой.
Она взяла его за руку.
— Ты ведь не хочешь мести, правда?
— Нет. Я хочу, чтобы это не забылось. Чтобы кто-то помнил, что Алексей Николаевич умер не просто так. Что он пытался сделать мир честнее — даже если мир ответил ему ударом в темноте.
— Тогда я буду помнить, — сказала она. — И буду рассказывать. Если придёт время — своим детям, если они родятся здесь. Или новым людям, которые придут после нас.
Он посмотрел на неё — и впервые за долгое время почувствовал, что его правда не растворится в этом мире, как исчезают кирпичи из замурованных дверей.
Она останется. Потому что теперь она — часть их общей памяти.
А память, как однажды сказал Борис, — это то, что остаётся, даже когда всё остальное исчезает.