Я до сих про не понимаю, зачем мать и отец отдали меня в два года от роду на воспитание сродной сестре матери Елизавете Петровне Коротких, приехавшей с Урала в нашу деревню на Волге погостить. Может быть мои молодые родители, ожидавшие рождения второго ребёнка, находились в затруднительных обстоятельствах: хватались за любую работу, чтобы обустроить новый свой дом и участок; может быть приняли во внимание, что она, потеряв мужа и сына на войне, жила одна и могла дать ребёнку то, чего пока не было у них: своё постоянное внимание, заботу и сытую жизнь. Не знаю. Но так или иначе, мама Лиза (так я называл её) увезла меня, маленького мальчика, далеко-далеко в деревню Казанка Свердловской области.
Если я сегодня и отношусь хорошо ко всем женщинам, то причина этому одна – мама Лиза. Сухощавого телосложения, невысокая, не имевшая таких черт лица, которые определяются, как красивые, она для меня всегда является идеалом русской женщины.
Изба-пятисте́нок мамы Лизы, с огородом в 25 соток, засаженных картофелем, грядками с морковью, укропом, свёклой, капустой, стояла на берегу небольшого озера, окружённого сосновым лесом. Гуси и куры, корова, телёнок и поросёнок, овцы и я были на её попечении. Зимой к её заботам прибавлялась заготовка дров, а летом – сенокос. Для того, чтобы содержать в порядке всё это хозяйство требовалось много сил и, конечно же, нужны были деньги. А пенсия у неё была 12 рублей, которые она откладывала для меня на сберкнижку. Мама Лиза пекла хлеб из отрубей для колхозных телят, пускала на житьё постояльцев, приезжавших работать в деревню, для расчёта с мужиками-соседями, нанимаемыми изредка для работы на покосе или в огороде, ставила бражку. Для переработки молока у нас в сенях стоял ручной сепаратор, для веселья в горнице светилась огоньками радиола с пластинками.
Жили хорошо, дружно. Мама Лиза была отличной хозяйкой: мясо и птица, парное молоко, сметена, творог, круглый белый хлеб, пироги, селянки, ватрушки, крендели (на изготовление которых уходила уйма яиц), были на нашем столе постоянно. По вечерам а августе, перед началом занятий в начальной школе, она, напевая «ти-ра-ра», стрекоча вечным «зингером», сшила из своих старых нарядов брючки и пиджак для меня. Пуговицы на пиджаке застёгивались на правую женскую сторону. Никого в деревне это не смущало. Именно в этом одеянии я вижу себя на общей школьной фотографии: белобрысый, толстощёкий второклассник с октябрятской звёздочкой.
Начальная школа была окончена, и мама Галина Петровна приехала и забрала меня к себе. Ни дорога в поезде, ни путешествие по Волге на пароходе мне не запомнились. Помню только, что подходя к дому, мы услышали крики и плач. Ругалась бабушка Ольга Васильевна, мамина мама, на среднего моего брата Ивана, который из любопытства засунул в треснувшее оконное стекло палец и никак не мог его вытащить. Мальчик громко плакал, папа Павел Васильевич пытался освободить его палец. По стеклу текла кровь, младший брат Саша, маленький и испуганный, стоял рядом.
Меня удивляло многое: и деревня, вытянувшаяся одной длинной улицей, и дорога посреди неё, песчаная с большими лужами, и несмолкаемая ругань между собой родителей и бабушки, и непонятно зачем громко кричавшие друг другу жители деревни, когда можно было говорить спокойно, и то обстоятельство, что здесь ещё не было постоянного электричества. После десяти вечера дизель выключали, и кругом было темно. Удивлялся, что меня могли обругать и ударить, удивлялся керосиновым лампам и керосинке, на которой готовили пищу, и тому обстоятельству, что папа курил дома в комнате.
Поздно вечером, поужинав жирным супом и жареной тыквой, к которым привыкла семья, я лежал в кровати вместе с братьями, смотрел на керосиновую лампу под потолком, на то, как кружится на свету махорочный дым, слушал негромкий разговор родителей и думал: «Зачем совать палец в щель треснувшего оконного стекла?»
