Сегодня Мишу мама привезла домой. Он лежал в прокуренной родительской избе и не мог уснуть.
Мальчик в возрасте двух лет от роду был отдан папой и мамой на воспитание сродной сестре матери Елизавете Петровне Коротких, приехавшей с Урала к ним в деревню на Волге погостить. Зачем? Как могло такое случиться? Может быть молодые родители, ожидавшие рождения второго ребёнка, находились в затруднительных обстоятельствах: хватались за любую работу, чтобы заработать деньги, чтобы обустроить новый свой дом и участок; может быть приняли во внимание, что Елизавета Петровна, потеряв мужа и сына на войне, жила теперь одна и могла дать ребёнку то, чего пока не было у них: своё постоянное внимание, заботу и сытую жизнь. Не известно. Но так или иначе, мама Лиза (так Миша стал называть свою тётю) увезла его, маленького мальчика, далеко-далеко в деревню Казанка Свердловской области.
Мама Лиза хорошо запомнилась Мише. Сухощавого телосложения, невысокая, не имевшая таких черт лица, которые определяются, как красивые, она для мальчика всегда осталась любимым человеком, идеалом русской женщины.
Изба-пятисте́нок мамы Лизы, с огородом в 25 соток, засаженных картофелем, грядками с морковью, укропом, свёклой, капустой, стояла на берегу небольшого озера, окружённого сосновым лесом. На лужайке перед домом весело росли калачики, птичий горец и безымянная травка, названия которой Миша не знал. Он называл её ромашкой, сам не зная почему. Тёплым летним утром мальчик любил босыми ногами пробегать по ласковой лужайке к озеру, а после, сидя на сухих и теплых досках плотика, следить вместе с кошкой за плавающими в прогревшейся воде мальками. Меж камышей и у самой кромки озёрных берегов качалась зелень – вода цвела. Ближе к середине озера ветер разгонял зелень, и солнечные лучи, ярко подпрыгивая, играли на чистых волнах. У самого берега свет солнца достигал дна, и на серебристом песке тени волн многообра́зили себя в вольном движении. Улитки-катушки, водные жуки и пиявки дополняли рыбью мелочь. Пиявок Миша боялся. Кошка терпеливо ждала, пока хозяин, досадная помеха её охоте, уйдёт, а после быстро и ловко ловила рыбёшку-другую и съедала их.
Лодка-плоскодонка, пристёгнутая цепью с замком к вбитой в берег трубе в огороде мамы Лизы, принадлежала Ивану Ильичу, жившему в середине деревни. За глаза его все называли Килу́н, а почему так называли, Миша не знал. Килу́н ставил в камышах около их бережка морды-ловушки и иногда давал им с мамой Лизой карасей на жарёху. Мальчик залезал в лодку и, сидя в ней, любовался стрекозами, лёгкими, разноцветными, слушал, как играет карась, шлёпая хвостом по воде.
Гуси и куры, корова, телёнок и поросёнок, овцы и маленький ребёнок были полностью на попечении хозяйки. Зимой к её заботам прибавлялась заготовка дров, а летом – сенокос. Для того, чтобы содержать в порядке всё это хозяйство требовалось много сил и, конечно же, нужны были деньги. Мама Лиза пекла хлеб из отрубей для колхозных телят, пускала на житьё постояльцев, приезжавших работать в деревню, для расчёта с мужиками-соседями, нанимаемыми изредка для работы на покосе или в огороде, ставила бражку. Для переработки молока у неё в сенях стоял ручной сепаратор, для веселья в горнице светилась огоньками радиола с пластинками. Все 12 рублей пенсии она откладывала для Миши на сберкнижку.
Жили хорошо, дружно. Мама Лиза была отличной хозяйкой: мясо и птица, парное молоко, сметана, творог, круглый белый хлеб, пироги, селянки, ватрушки, крендели (на изготовление которых уходила уйма яиц), были на их столе постоянно. Однажды в августе несколько вечеров подряд, перед началом занятий Миши в начальной школе, она, напевая «ти-ра-ра», стрекоча вечным «зингером», сшила из своих старых нарядов брючки и пиджак для своего мальчика. Пуговицы на пиджаке застёгивались на правую женскую сторону. Никого в деревне это не смущало. Весной следующего года Миша любовался собой на общей школьной фотографии, запечатлённый именно в этой одежде: белобрысый, толстощёкий второклассник с октябрятской звёздочкой.
Начальная школа была окончена, и мама Галина Петровна приехала и забрала сына к себе. Ни дорога в поезде, ни путешествие по Волге на пароходе Мише не запомнились. Он помнил только, что подходя к дому, услышал услышали ругань, крики и плач. Ругалась бабушка Ольга Васильевна, мамина мама, на среднего брата Ивана, который из любопытства засунул в треснувшее оконное стекло палец и никак не мог его вытащить. Мальчик громко плакал, папа Павел Васильевич пытался освободить его палец. По стеклу текла кровь, младший брат Саша, худой, маленький и испуганный, стоял рядом.
Мишу удивило многое: и деревня, вытянувшаяся на километр одной длинной улицей, и несмолкающая ругань между собой родителей и бабушки, и громко кричащие друг другу соседи, стоявшие на расстоянии вытянутой руки. Удивило, что его могли обругать и ударить родные люди. Не понимал Миша и то, что папа курил дома в комнате. Удивило то, что здесь в деревнях не было электричества. После десяти вечера дизель выключали и включали только в шесть часов утра. Ночью в деревне было темно. Он впервые увидел керосиновые лампы и керосинку, на которой готовили пищу.
Поздно вечером семья поужинала жирным супом и жареной тыквой. Миша лежал в кровати рядом с братьями, понимая, что к новой жизни надо привыкать. Он стал привыкать к этой новой жизни: смотрел на подвешенную к потолку керосиновую лампу, на то, как кружится на её свету махорочный дым, слушал негромкий разговор родителей и думал: «Зачем совать палец в треснувшее стекло?»
|
