Прошло почти две недели с тех пор, как расследование убийства Алексея Николаевича зашло в тупик. Майор Гребенчук больше не вызывал его в отдел, а сам Алексей старался не думать об этом — особенно когда был рядом с Ириной. Они проводили вечера вместе: то гуляли по набережной, то варили ужин у неё дома, то просто сидели молча, читая книги или слушая старые пластинки. В такие моменты прошлое отступало, и казалось, что «нулевой» мир — лишь тень, едва касающаяся их нового бытия.
Но однажды вечером всё изменилось.
Алексей возвращался с работы поздно — Сергей Петрович задержал отдел для сверки годовых отчётов. У подъезда он увидел странную картину: у двери квартиры №38 сидел Матюхин. Не просто сидел — лежал на боку, прислонившись к стене, с пустой бутылкой в руке и мутным взглядом. От него несло спиртом так сильно, что даже соседский кот шарахнулся в кусты.
— Сашка? — осторожно окликнул Алексей.
Матюхин медленно повернул голову. Увидев Алексея, его лицо исказилось — то ли от страха, то ли от раскаяния.
— Ты… живой? — прохрипел он. — Но ведь… я видел… тебя там… внизу…
— Я здесь, Саша. В «первом мире». Как и ты. Ты пьян. Давай зайдём к тебе, я помогу.
— Нет! — вдруг завопил Матюхин и попытался встать, но упал обратно. — Не надо! Я… я не хочу… Я знаю… кто…
Он замолчал, тяжело дыша. Алексей присел рядом.
— Кто что, Саша?
Матюхин оглянулся по сторонам, будто боясь, что за ними следят, и прошептал:
— Ты думаешь… тебя убили из-за каких то бумаг? Из-за фонда?.. Ха!.. Да никто бы не стал рисковать ради таких мелочей… Это было… личное.
— Личное? — переспросил Алексей, чувствуя, как сердце заколотилось.
— Ты… помнишь ту женщину?.. С которой ходил в кафе… перед смертью?.. Выгода… Её фамилия была Выгода… Она работала в том же фонде… Ты её проверял… А она… она была с Ковалёвым… Понимаешь?.. Ты не просто цифры проверял… Ты тронул чужую женщину…
Алексей вспомнил. Да, была такая — молодая сотрудница фонда, с которой он действительно встречался пару раз, обсуждая документы. Ничего личного — только работа. Но Ковалёв… возможно, воспринял это иначе.
— И что? — тихо спросил он.
— Я… я видел… того человека… в ночь твою… Он стоял у контейнеров… Ждал… Потом… потом я услышал крик… Прибежал… Ты лежал… А он… он уходил… В чёрной куртке… С бородой… Я испугался… Убежал домой… И никому не сказал… Ни слова…
— Почему?
— Потому что… он мне угрожал!.. Он позвонил… Звонил… Говорил: «Если проболтаешься — следующий будешь ты»… А у меня сердце… Я испугался… Решил забыть… Но не смог…
Он заплакал — тихо, жалко, как ребёнок.
— Прости меня, Алексей… Я мог спасти тебя… Но побоялся…
Алексей молчал. Всё внутри переворачивалось. Не Ковалёв. Не Аркадий Львович. А кто-то другой. Кто знал, где он будет. Кто ждал. Кто убил — и скрылся. А Матюхин… Матюхин видел. И молчал.
[hr]
На следующее утро Алексей пришёл в отделение ОСП. Майор Гребенчук принял его без удивления — будто ждал.
— Расскажите, — сказал он, закрыв дверь и указав на стул.
Алексей передал всё: про Выгоду, про Ковалёва, про чёрную куртку, про угрозы. Особенно — про то, что Матюхин видел убийцу и молчал.
Майор долго молчал, барабаня пальцами по столу. Потом встал, подошёл к окну и сказал:
— Есть одна деталь, которую вы не знаете. Когда Матюхин прибыл сюда, первое, что он сделал — спросил у Бориса: «А Алексей уже здесь?». Борис ответил: «Да, давно». И тогда Сашка спросил: «А он… ничего не помнит?». Борис сказал: «Нет, как все — последние сутки стёрты». И Матюхин… вздохнул с облегчением.
Алексей похолодел.
— Вы думаете…
— Я не думаю. Я проверяю. Но если человек боится, что жертва что-то помнит, — значит, он знает больше, чем говорит. Особенно если он — единственный свидетель.
— Но он же сам рассказал!
— Возможно. А возможно — это попытка отвести подозрение. Сделать вид, что он «раскаявшийся свидетель», чтобы мы не копали глубже. Особенно если… он не просто видел убийцу.
— Вы имеете в виду…
— Что он мог быть соучастником. Или даже исполнителем. Под давлением. Или за деньги. Или из страха. Люди часто путают страх с невиновностью.
Алексей вспомнил, как Матюхин сидел у двери — пьяный, разбитый, полный отчаяния. Было ли это притворство? Или настоящее раскаяние?
— Что теперь? — спросил он.
— Теперь я начну проверять Матюхина. Его связи в «нулевом» мире. Его долги. Его встречи перед вашей смертью. Здесь это сложно… но возможно. Особенно если правда где-то рядом.
Он посмотрел на Алексея прямо.
— А вы… держитесь от него подальше. И не говорите, что были у меня. Пусть думает, что вы ему верите.
Алексей кивнул. Выходя из отделения, он ощутил странное чувство: не гнев, не страх — а горечь. Горечь предательства, даже если оно было молчаливым.
