Глава девятнадцатая: Первая охота
Семь лет назад.
Стылый ветер. Морской прибой. Запах соли и рыбы.
"Волчье Копье" - родина. За Стылым морем, южнее, лежат берега Харадана и Фьорды - неприветливые, ледяные скалы. И столь же неприветливы их обитатели - бывшие сородичи, Утэк и Волкихар.
"Волчье Копье" носило свое имя не зря. Эти земли принадлежали людям клана ярла - Валдира Йорванга
Земли охотников, деливших угодья не только с волками…
За перевалами, полными разломов, замерзших рек и скрытых под снегом пропастей - обитали твари, куда опаснее волков. А меж них - люди, страшнее самих тварей…
Это была его первая охота. Зима выдалась лютой, суровой. Да и добыча оказалась не той, о какой рассказывали мужики в селах…
Волколаки и раньше забредали в земли Йорвангов. Но вели себя осторожнее - драли овец да пастухов. А этот…
Этот был не просто волколак. Или - слишком наглый. Свирепый.
После увиденного в одной из деревень Ирвинг едва не потерял дар речи. Селение было крохотным - шесть хозяйств, спрятанных в горной лощине. Тварь разгулялась там. Устроила бойню.
Двери вырваны с петель. Обмерзшие трупы лежали прямо на улице и в разоренных домах. Погрызенные. Понадкусанные. Волколак явно бешеный. А может, он был не один?
Но старик Рагн считал, что один. А он следопыт знатный. Наверное, лучший среди Йорвангов, если не среди всех данагов.
- Лапы, - говорил он, - не те. Не волколачьи. Те уверенно ходят. Шаг к шагу, прямо. А тут и не разберешь, сколько их. То ли две, то ли на одной скачет.
Этот будто ноги волочит. Рыщет из стороны в сторону, словно выслеживает кого. Вынюхивает. Чует, кто затаился в сенях… или за очагом.
Иногда опирается на одну переднюю лапу. Только на одну. Второй снега не касается, будто прижимает к груди. Принюхивается, вымеряет… ищет направление к следующему пиршеству.
По Волчьему Копью давно ходили легенды, - за Перевалом, мол, обитают твари неведомые. Чудища, пострашнее волколаков. Больше. Свирепее. Но никто их толком не видел. Или терял дар речи вместе с рассудком. Или вовсе жизнь. Пропадали в стылых землях, припорошенные снегом… или в брюхе монстра.
Ирвинг не верил. Волколак, да, опасен. Но не тварь из самого Хэллгарда. У него есть плоть, кровь, шкура прочная, но не неуязвимая.
Не зря ведь кланы, что стерегут Перевал, зовутся Волчьим Копьем.
А как зовут тех, кто живет за Перевалом?
Дикие, словно сами звери. Доблесть у них - не просто добродетель. У клана Волскин доблесть обернулась безумием. Проклятые. Одержимые. Те, кто несет смерть на своих плечах.
Шкуры волков и медведей, в которые они облачаются, не просто дань берсеркерам и древним волфскинам. Это их настоящая кожа. Так, по крайней мере, говорил Видар…
Он знал их. Знал слишком хорошо. Старые знакомцы. Правый глаз - в уплату. Пара шрамов - в придачу.
Когда его нашли близ стылой реки Кратта, среди мертвых тел, он лежал в промерзшей, кровавой прогалине. Изрубленный. Почти мертвый.
Бабки в деревне не верили, что доживет до оттепели. Но дожил. Видар - один из тех Йорвангов, к кому даже пальцы самого Хэлла боятся прикасаться.
Когда он все же явится в чертоги, Уодан, быть может, сам нальет ему рог Йорскир.
Кнуд откусил кусок вяленого мяса, пожевал молча, потом усмехнулся уголком рта - не весело, а как человек, вспомнивший что-то важное.
- Первая Охота, - проговорил он, отряхнув снег с колен, - зима была не легче. Волколак был здоровый, вожак. Шерсть у него с проседью, морда старая, вся в шрамах. Дядя Рагн говорил, что таким не год, не два. Много людей утащил.
Он помолчал, разглядывая огонь. Ветер тихо завывал в расщелинах скал.
- Нас было трое, - продолжил он, - я, Эрик и дядя. Вышли на след у реки Скра. Волколак чуткий оказался. С ветра шел. Сразу нас учуял. Вскочил на Эрика, будто тень налетела. Я думал, все. Башки не станет. Но он успел. Копье всадил прямо в брюхо. Кровища хлынула, но тварь только взвыла. Меня почти сбило. Ударил в шею, под ухо. Глубоко.
Он выдохнул и протянул Ирвингу еще кусок мяса.
- Долго бился. Дядя потом сказал, что это была добрая смерть для волколака. Значит, знал, что уходит. Не визжал, как собака, не слизывал свою кровь. Сдох, глядя прямо на нас. Страшный был, но гордый.
Эрик, сидевший ближе к пламени, кивнул.
- Угу, - только и сказал он, натягивая мех на плечи. Он дрожал, но не от страха. Просто зима.
Видар ничего не сказал. Лишь провел ладонью по лезвию топора, проверяя остроту.
За Перевалом, в черной тьме, дышала другая зима. Зима Волскинов.
Никто не заметил. Никто, кроме Видара. Одноглазый старый волк, он резко обернулся налево, будто услышал едва уловимый зов самой смерти. Его плечи напряглись, и он вскинул руку, сжав кулак, - знак молчать и не двигаться.
- Тихо, - хрипло бросил он. Голос был тихим, но тяжелым, как камень, сброшенный в колодец.
Он вскочил, шагнул к краю уступа, откуда открывался вид на долину, утопающую в снеге и лунном свете. Остальные - Ирвинг, Кнуд и Эрик - бесшумно последовали за ним, пригнувшись, словно охотники, почуявшие зверя.
Внизу, между редкими соснами, нечто бродило в рытвинах и тенях. Его движения были дергаными, судорожными, словно каждое движение причиняло боль - или безумие. Оно рыло снег лапой, перебирая подстилку из ледяной крошки. Вторая лапа, если это вообще была лапа, прижималась к груди, будто была сломана или дорога какому-то тайному звериному обряду.
Существо было согбенно, будто навечно искалечено. Лунный свет стекал по его телу, и Ирвинг замер: кожа. Голая, бледная, с сероватым отливом. Не покрытая шерстью, как у обычного волколака, а пятнистая, живая. На плечах клочья чего-то, напоминавшего и мох, и обрывки шерсти. То ли остатки человеческой одежды, то ли сброшенной шкуры.
Руки длинные, чужие. Морда вытянутая, слишком вытянутая, будто пародия на волчью. Уши острые. Глаза отражали свет луны, но не как у зверя. В них не было дикости. Только холод. Тихая, вымерзшая смерть.
На бедрах висели лоскуты, то ли грязная ткань, то ли выдранная кожа. Потрепанный, почти обреченный облик, и все же в нем было что-то неестественное. Чуждое. Животное, но не зверь. Человек, но не человек.
- Неужто… - выдохнул Ирвинг. И почувствовал в груди ледяной гвоздь. Не страх. Нет. Что-то иное. Старое, как Север. Как Перевал. Как запрет идти дальше.
Существо внизу замерло. Подняло морду к ветру. Почуяло их. Повернуло голову. Серебряные глаза, налитые немым знанием, уставились прямо на них.
- Точно оно, - прошептал Рагн, сжав рукоять меча и прижал щит к плечу.
Тишина повисла над хребтом. Даже огонь в гроте казался теперь слишком ярким, слишком шумным. Внизу, в долине, начиналась охота. Но было неясно, чья.
Тварь исчезла меж сосен, как будто растаяла в лунных тенях. Но никто из данагов не обманул себя. Они знали, оно увидело их.
Огонь доживал последние минуты, отбрасывая слабые, судорожные отблески на каменные стены. В гроте стало холоднее. Йорванги, укутанные в шкуры и меха, лежали, кто полусидя, кто свернувшись у стены. Никто не спал по-настоящему. Каждый будто приоткрыл лишь половину души для сна, оставив вторую на страже.
Потрескивание угля давно стихло. Теперь грот наполняли иные звуки .
Сопение. Мерное, напряженное дыхание. Чье-то слишком тяжелое, будто грудь воина за ночь обросла льдом.
Видар сидел, прислонившись к каменной стене, глаз закрыт, но веки дергались. Он не спал, - слушал. Его дыхание было хриплым, со свистом, как будто воздух отказывался идти в легкие. Он перетягивал рукоять топора ремнем, пальцы не дожимали до конца от холода или воспоминаний.
Рядом Рагн, ворча себе под нос, пробормотал какую-то старую молитву. Или проклятие. Слова были смазаны, старческие. Он то подтягивал щит, то трогал край кольчужного капюшона, неосознанно, будто не хотел забыть, что он еще жив.
Шорох. Кожа шуршит о кожу. Кольчуга скребет камень. Один из молодых, возможно, Кнуд, ворочается, дергает плечом, словно бы сбрасывает сон, полный волчьих глаз.
Ирвинг не двигался вовсе. Его глаза были открыты. Веки дрожали. Он вглядывался в тьму у входа, где серебро луны чуть-чуть проникало внутрь, не касаясь никого. Его рука лежала на копье, но казалась отстраненной, будто он сам был уже частью камня.
Хруст. Легкий. Почти неуловимый. Как будто что-то живое ступило в снег, и тот, предатель, треснул.
Второй звук. Легче. Ближе. Ирвингу показалось, что он не дыхнул. Будто сердце остановилось, не желая спугнуть тишину. Потом еще один. И еще.
Медленно. Неторопливо. Кто-то был у входа.
Шорох снега стал плотнее, как будто кто-то нарочно ступал мягко, но не мог скрыться полностью. Тень скользнула у входа, полоснула по каменной кромке, и тут же исчезла. Ирвингу показалось… или нет?
Сердце екнуло. Он затаил дыхание. Рука вцепилась в древко копья так, что костяшки побелели, словно покрылись инеем. Щит лег на грудь. Тяжелый, как плита, но надежный. Отцовский.
И тогда - поскребывание. Легкое, как шелест когтей по камню. Неритмичное. Прерывистое. Звук, будто зверь пробует, прочна ли пещера.
[b]Видар напрягся. Его голова повернулась к выходу, как у старого вожака, что почуял волка в чужом лесу. Он не сказал ни слова. Только пяткой толкнул Эрика, что задремал, прижавшись к стене. Тот хрипло вдохнул,
