Рассказ
Было очень жарко. Зной нещадно жёг измождённую землю, изранивая её жёлтыми пятнами жухлой травы. Прибрежные луга допивали остатки паводковой воды и выжидающе глядели в иссушённое небо. Тощие козы спрятались под пологом древней ветлы, одиноко дремавшей посреди луга. Птицы лениво перекликались в её дряхлых ветвях, и, вконец оскорблённые равнодушием старухи, улетали к берегу и там находили друзей в зелёных косах юных ив. Ивы тихо вздыхали и ниже клонились к воде, млея от мягкой прохлады задумчивой волны. Испаряемая влага струилась над рекой, трепеща перед зовущей пропастью неба. Ветра почти не было.
Шестилетний Алёшка сидел на торчащем из воды бревне (раньше здесь был пирс) и удил рыбу. На нём была плохонькая рубашонка, видимо сшитая из старой материнской юбки, такого же сорта штаны и потрёпанный картузик, едва прикрывавший макушку. Он сидел неподвижно, глядя сквозь опалённые ресницы на ленивую водную гладь.
Лов сегодня не удался. С утра Алёшка поймал три небольших плотвички, которые давно уже притихли на кукане у его ног. Вся рыба попряталась на дне, как ни старался он выманить её, насаживая самых толстых червей. Если б Алёшка был рыбой, он ни за что не отказался бы от такой конфетки. Он представил на миг, как подплывает к червяку, осторожно откусывает шевелящийся кончик и быстро проглатывает его.
Мальчишка чувствует сосущую боль в животе. Может, сейчас съесть картошку? Алешка запустил руку в карман и нащупал маленький съедобный комочек. Картошку дала сегодня мать за завтраком, но он не съел её, а спрятал в карман, про запас, на рыбалку. За столом же выпил стакан мутного чая с рыбной лепёшкой и малюсеньким кусочком сахарина… Нет, с картошкой он ещё немного подождёт.
Если б был хороший клёв, Алешка давно бы уже напёк в костре рыбы и наелся. Он судорожно глотнул и вновь сонно уставился на поплавок из чаканинки. Река медленно, задумчиво несла свои воды к морю. Мать говорила, что это не вся Волга, потому что в наших местах она разделяется на несколько маленьких речек, и они все дружной стайкой бегут до самого Каспия. А вообще это очень большая река, и все зовут её матушкой, потому что она пол-России своей рыбой кормит. «И нас кормит, - думает Алешка. – Мамка говорит, что если б не рыба, не вынести нам этого трудного времени». «Трудное время» она называет ещё «проклятой войной». Алешка знал, что такое война. Это когда у всех строгие лица, когда женщины часто плачут, когда нечего есть.
Война началась прошлым летом, когда дядя Саша повесил за плечи мешок с харчами, потом взял мальчишку на руки и улыбаясь спросил:
- Будешь ждать меня, Алексей?
- Буду. А ты куда?
- На войну, сынок.
- А чо ты там будешь делать?
- Фашистов бить.
- А им больно будет?
- Конечно, больно, очень больно будет, - смеялся дядя Саша, и Алешка не понимал, почему мамка плачет, если дядя Саша смеётся.
- А зачем же ты их бить будешь, если им больно?
- А затем, сынок, что они первые начали драку. А когда большая драка, то победит тот, кто сильнее ударит. Значит мы должны очень сильно бить. Понял?
- Понял. Только ты быстрей побей их и приходи. Ты же обещал взять меня к себе на работу.
- Вот побьём этих гадов, обязательно возьму тебя с собой в море. Только ты помогай маме, ведь ты вроде как вместо меня остаёшься. Договорились?
- Ага!
- Ну прощай!
- Прощай! – И Алешка трижды укололся о щёку дяди Саши.
Дядя Саша появился в их доме незадолго до этого. Мама, почему-то очень красная и растерянная, сказала:
- Вот, дети,.. это… дядя Саша. Он будет жить у нас… Вы…
- А что, у него дома нету? – тут же выпалил Алешка.
Тринадцатилетняя Зинка щёлкнула его по макушке и прижала к себе. Мать как-то устало выдохнула и опустилась на лавку, потом вскочила, умоляюще посмотрела на Зинку, на дядю Сашу. Глаза её заблестели.
- Мам, ну чо ты? – торопливо проговорила Зинка.
Мама вдруг заплакала, и столько горечи было в её слезах, что Алешка не выдержал и тоже заревел. Дядя Саша покраснел и беспокойно завертел головой.
- Ну вот, пришли знакомиться… и вдруг слёзы, - неуклюже улыбнулся он.
- Да ты сядь, Александр Фомич, - сказала мать, вытирая слёзы. – чего стоять-то. А на мои слёзы не смотри: нахлебалась я за эти годы. Смотри вот – не ахти какое богатство. С моим заработком втроём не разживёшься.
- Ничего, Марья, и мы заживём на славу. Ну, Алексей, поди сюда!
Алешка уже успел узнать от проворной Зинки, что дядя Саша – их новый папка взамен старого, который сбежал от них, когда Алешки ещё на свете не было. Мальчик не спеша подошёл к мужчине. Тот достал пряник и широко улыбнулся.
Теперь он показался Алешке весёлым – весёлым: и губы весёлые, и волосы, и голубые глаза, и большой нос весело смеялся на загорелом лице, и руки у дяди Саши были весёлые, и даже пряник дрожал от смеха… Алешка улыбнулся и смело взял лакомство.
С тех пор стали они жить вчетвером. Мать по-прежнему летом работала в поле, а зимой вместе с другими женщинами чинила и плела рыбацкие сети. А дядя Саша был рыбаком. Рыбак – самая почётная профессия в колхозе, и Алешка гордился своим новым отцом, считая его самым правильным мужиком в селе. Мальчишки иногда бросали ему обидное «неродной». Алешка вначале плакал, а потом стал драться, пылко защищая своё оскорблённое право называться сыном. Он не знал своего отца и никогда никого не называл папой. И вот появился хороший человек, который заполнил всю его маленькую жизнь, и вдруг «неродной». Часто, ободранный, с синяками, с размазанными по лицу слезами, убегал он далеко за село, на Волгу, и ждал там возвращения дяди Саши. Спускались сумерки, из-за дальнего поворота выплывали реюшки. Дядя Саша выходил из воды, белозубо улыбаясь, и брал маленькую руку в свою обветренную ладонь. Алешка любил вот так шествовать по улицам села. Кроме того все его страдания окупал красивый, тающий во рту пряник. Мальчик спросил однажды:
- А где ты их берёшь?
- Лиса на хвосте приносит, - лукавил названный отец.
- А лиса… это кто?
- Это небольшая собачка с огромным пушистым хвостом. Глаза у неё хитрющие, а сама она рыжая, как твой друг Петька. – Алёшка живо представлял собачку с Петькиным веснушчатым лицом и огненной гривой. Бежит эта необыкновенная собачка по берегу, хвост у неё трубой, а на верхушке хвоста очень ловко сидит пряник… Алёшке очень хочется увидеть лису, и он просит отца взять его с собой. Тот обещает, только надо подрасти чуток.
Но не успел мальчишка подрасти, как грянула война. Наверное, она очень страшная, если все взрослые стали какие-то суровые, молчаливые, всё о чем-то думали. И отец перестал играть с ним по вечерам. О чём-то тихо разговаривал с матерью. Та всхлипывала украдкой и проклинала каких-то фашистов. Алешка хотел спросить, что же такое «фашисты», и решил потревожить Зинку.
- Это немцы, - ответила сестра. – Понял?
- Нет.
- Ну, люди такие… как мы, только очень злые… чисто бешеные собаки.
- А ты откуда знаешь?
-Бабка Матрёна говорила.
Алешка силился представить себе хоть одного фашиста, но не мог. Никак не клеилась собачья морда к человеческой фигуре. Разве может такое быть? Наверное, Зинка обманула его, она известная врунья. Надо самому расспросить бабушку Матрену…
Алешка чувствовал, как солнце печёт ему затылок. Надо бы искупаться, но ему не хотелось двигаться. Солнце будто припаяло его к чёрно-зелёному бревну, удочка казалась невероятно тяжёлой. Тусклые солнечные блики то вспыхивали мутным светом, то гасли в пучине. Но вдруг голова загорелась грязным гудящим пламенем. Вот оно охватило Алешку, но… странно: пламя холодное, и только гул распирает грудь и голову – сейчас разорвёт Алёшку на части… но всё исчезло, и только что-то мягкое, прохладное крепко обняло его тело, сдавливая и лаская; в голове что-то искромётно вспыхнуло…
Алешка поднялся на ноги. Он откашливался, стоя по грудь в воде и соображая, что с ним произошло. Ноги дрожали, руки беспорядочно двигались по воде. Собрав силы, мальчишка вытащился на берег и упал прямо около воды. уткнувшись в горячий песок, он заплакал от слабости… Всё это произошло от голода, с ним такое бывает. Мать говорила, что надо больше есть. Есть… есть… У него была картошка. Надо её съесть!
Алешка встал и, путаясь в мокрых складках, обшарил карман. Картошки не было. Он снял штаны и снова обследовал каждую складку – ничего. Он бросился в воду и стал шарить по дну, захлёбываясь водой и слезами. Его костлявое тельце то появлялось на поверхности, то исчезало в лёгком всплеске. Наконец, обессилев, с почерневшими глазами, он вышел на берег, ноги подкосились – и мальчишка рухнул на песок. Пролежав так некоторое время, Алешка перевернулся на спину, подставив бледное лицо беспощадному солнцу. Картошки нет, а есть хотелось как никогда. Всё тело ныло от голода. Съесть чего-нибудь – вот всё, что хотел Алешка от этого жестокого мира.
[justify] Он уже знал, что в таких случаях о еде думать не нужно – ещё больше захочется есть. Но не было сил заглушить эту мысль, которая проникла в каждую клеточку изголодавшегося тела. И Алешка покорился ей весь, без остатка. Но вдруг другая, неизвестно откуда взявшаяся мысль пронзила его голову. Ведь он мог утонуть, и никто не спас бы его, мало того, никто не нашёл бы его. Мысль о смерти захлестнула его и стальным холодом сковала маленькое его сердце. Всё вокруг заглохло. Алешка сел и с ужасом посмотрел на воду. Что-то тёмное, зовущее скрывалось в тяжёлой величавости реки. Мальчишке казалось: кто-то таинственный глядел на него из глубины неподвижными черными зрачками, и неведомая сила толкала его тело в объятия этого холодного взгляда. Откуда-то появился непонятный гул, он всё нарастал, нарастал, земля под ногами Алешки задрожала… он закричал и бросился бежать прочь от реки. Но бежал он недолго: силы оставили его и кинули на траву под куст феника. Тяжёлый, жуткий страх ещё долго держал сердце мальчонки в свинцовых клещах. Но, отдышавшись, он потихоньку встал и поплёлся домой. Конечно, ему надо немного поесть – и всё пройдёт. Поесть… Как назло ещё ничего нет: ни феника, ни кувшинок, да и рыбы он не наловил. Значит, мать не сделает рыбных лепёшек. И удочку
