Алешка досадовал на себя за свою слабость (угораздило же его свалиться!), на страх свой дурацкий, на то, что война, и крючки негде взять… хотелось плакать от обиды, но слёз не было, и только тяжело давило грудь.
Дома в дверной щели Алешка увидел небольшой серенький пакетик. Мальчишка внимательно осмотрел его (читать Алешка ещё не научился) и положил на стол. Он знал, что в таких конвертах люди посылают друг другу письма. Наверно, это письмо от отца. Вот здорово! Вот мамка обрадуется! А то она всегда спрашивает: «Писем не было?». Алешка уже устал отвечать «нет». А сегодня он сам скажет: «Пришло письмо от папки!» Как она обрадуется! Конечно, улыбнётся, а, может, и заплачет от радости. Скорее бы она пришла.
Алешка не находил себе места. Он поминутно выбегал за ворота, смотрел, не возвращается ли с поля мать. Наконец, не выдержав, побежал к соседке, бабе Матрене, рассказать о письме.
-Я знаю, это от папки, - уверял мальчишка.
- Конечно, от кого же ещё быть!
- Мамка обрадуется. Да, бабушка?
- Конечно, возрадуется. Шутка ли, за всё время одно письмо только и получила. А теперь возрадуется, сердешная. – Бабушка растянула свои морщинистые губы в подобие улыбки. – Сколько ж ей, горькой, слёзы лить!? Авось теперь полегчает на душе-то.
- Бабушка, а зачем немцы на нас идут? – спросил Алешка, помолчав.
- А бог их знает, детка. Чего человеку не хватает? Стало быть на нашу землю позавидовали, на чужой клин рот раззявили, будь они неладны. Добром не кончат, нет. Накажет их господь, - ворчала недовольно старуха.
- Бабушка Матрёна, а какие они, немцы –то, страшные небось? – не унимался мальчишка.
- Страшные, детка. Вороги все страшные. Головы у них железные, а во лбу два рога, как у нечистого, господи, спаси… - боязливо крестится она на угол с образами.
- Значит, война – это плохо?
- Чего ж хорошего, детынька! Сколько люду гибнет в этакую пору! Земля пустеет, чахнет…
Бабка Матрена, тёмная вся, тёплая и уютная, сидела на скамейке, машинально сматывая клубок шерсти, тихонько качала головой и всё говорила и говорила о великом грехе, за который гореть им, то есть врагам, жарким пламенем.
Смотав пряжу, бабушка вынула из корзины вязанье и принялась за дело. Спицы быстро сверкали в её заскоруслых пальцах, она на них и не смотрела. За вязаньем бабка могла и задремать, а руки привычно делали своё дело.
- Бабушка Матрена, а ты кому вяжешь носки, ведь у тебя никого нет?
- Эх, милок! Это раньше никого не было. А теперь что ни солдатик, то мой, родненький. Кто ж о нём, болезном, позаботится, коль не бабушка. Все они теперь свои, родные, уж роднее некуда! Спаси и сохрани их, Господи!
- Бабушка, а умирать – это страшно?
-Бог с тобой, сердешный! Что это у тебя за думки какие всё каверзные? Нехорошо. Постой, постой! Где у тебя письмо-то? Дай-ка его сюда!
Алешка сбегал за письмом. Бабка глянула на пакетик и вдруг поднесла фартук к губам своим и закачала головой. Алешка только и слышал:
- Господи, спаси, сохрани…
Потом она будто очнулась.
- Ты, милок, ничего не говори матери о письме, я сама ей скажу. Ладно? А я тебе вот что дам. – Она достала из какой-то тёмной коробки половинку пряника.
У Алешки округлились глаза от счастья. Пряник был жёсткий, как камень, но мальчишка обсасывал его с таким наслаждением, будто ничего вкуснее не ел. А бабка почему-то глядела на него и плакала в свой фартук.
Алешка вдруг остановился. Он вспомнил, что не принёс домой ни рыбёшки. Холодная тяжесть снова обрушилась на его маленькое сердечко. Он уже не обсасывал пряник, хотя слюней набралось полный рот. Мать придёт скоро с поля и не скажет, как обычно: « Кормилец ты мой лопоухий!» Он потерял удочку. Где он теперь возьмёт другую?
Алешка встал и, не сказав бабушке ни слова, ушёл. Дома он положил недоеденный пряник под салфетку, а сам сел на старый сундук. Но и теперь, когда незаслуженного пряника не было в руке, легче не стало. Алешка боялся увидеть большие печальные глаза матери. Что же ему делать? Он не знал. На сундуке лежала старая безрукавка, мальчишка уткнулся в неё и заплакал... Наплакавшись, он забылся...
Проснулся он от легкого прикосновения и сразу понял, что это мать. Увидев её измождённое лицо, он снова закрыл глаза.
- Ты не заболел, сынок? – озабоченно спросила мать.
Алешка молчал.
- Что с тобой, сынок? Господи! Алёшенька! – Столько тревоги было в её голосе, что Алешка не выдержал и снова заплакал. Было обидно, что он ничем не может отплатить за её ласку. А страшнее всего то, что потерял удочку. С большим трудом Алешка выдавил из себя это горе, рассказал всё матери. Она поглаживала его по белесой головке.
- Ничего, сынок,.. как-нибудь продержимся. Ещё немного – и овощи пойдут. Сегодня нам в колхозе дали кое-что, дня на два хватит. – Потом она говорила сама с собой. – Зинку бы только поддержать – того гляди упадёт. Шутка ли, тачки с землёй катать… Девчоночье ли это дело?! Да чего теперь? Где их, мужиков-то сыскать? Всех война подобрала. Скорее бы она кончалась проклятая! Отец вернётся… Вернулся бы только!..
Алешке хотелось сказать про письмо, так хотелось обрадовать мать, но вспомнил, какой дорогой ценой купила бабка его молчание, и отогнал мысль о письме.
- Мам, я завтра к деду Давыду сбегаю. Может, он мне сделает крючок, и я опять буду рыбу носить. Ты не переживай.
- Да, да, мой милый, без рыбки нам никак нельзя…
Ночью, когда Алешка уже спал, а мать чинила одежду, пришла бабка Матрена и с порога повалилась на лавку, не в силах сдержать рыданья: «Марья, горе-то какое!»
Алешка проснулся от какого-то шума, содроганья… Перед иконами горела лампадка, бабка Матрена что-то бубнила перед образами, часто повторяя слова: «Рабу твоему Александру». Алешка ничего не понял спросонья. Мать стояла у окна и тихо плакала. Сердце мальчишки будто огнём обожгло: из-за удочки, наверное!
А на улице творилось что-то непонятное. Алешка отчетливо слышал шаги, скрип колёс, храп и фырканье коней. Совсем недавно было то же самое, и Зинка сказала, что это солдаты идут к Волге, а там их посадят на баржи и отправят на фронт фашистов бить.
Алешка представил, как наши солдаты будут бить гадов-немцев. А больше всех бить их будет Алешкин отец, дядя Саша, потому что он такой большой и сильный! А сам Алешка наловит матери рыбы побольше и обязательно побежит помогать отцу: уж так ему хочется хоть раз стукнуть фашиста по рогам, чтоб больно ему было. А если ему, Алешке, удастся избить двух фашистов, за себя и за мать, то это будет совсем хорошо. Ну, а если ещё и за Зинку да за бабку Матрёну…
