противоречивых центробежных тенденций: бесстрашие, бессонницу, приступы беспричинной эйфории, торопливые и грандиозные мысли, а также сексуальную неразборчивость и одновременно слабость. В результате все они и разодрали его гнилую личность на куски. Такой вот непредсказуемой оказалась по последствиям та гипнотерапия от доктора Экарта. Мир до сих пор в себя от того гипноза прийти не может.
В противовес белой, правосторонней русской свастике, символу белой магии, Гитлер создал чёрную немецкую свастику, «крюковый крест», «хакенкройц» (Hakenkreuz). Она символизировала чёрную магию и всеобщее разрушение. Это до такой степени понравилось всегда неотрывно наблюдающему за ним Люциферу, что он неоднократно аплодировал мыслям и делам германского, а затем и всеевропейского властелина. Дошло до того, что Адольф с подачи князя тьмы настолько уверовал в своё всемирно-историческое величие, что при создании собственной юной гвардии он замахнулся на прерогативы бога. Сам, но видимо всё-таки под диктовку дьявола, сочинил слова клятвы для гитлерюгенд: «Адольф есть истинный Дух Святой! Вручаю свою жизнь Гитлеру. Я готов умереть за Гитлера, моего Спасителя!».
Адольф давно, при жизни будучи самозваным «Духом святым», не принимал и не понимал самого смысла христианского смирения. Он искренне полагал, что все с чем-либо смирившиеся теряют право на жизнь. Фюрер первым осознал, что всё, что нужно для любого жизненного успеха – организовать побольше нагнетающей шумихи вокруг важности его достижения любой ценой, притом, как можно более стремительного, ни на какие издержки не обращающего внимания. Именно потому, что отпущенное на это время чрезвычайно ограниченно и потому бесценно, да и вся жизнь чрезмерно коротка и потому непостижимо ценна. С другой стороны, коротка-то коротка, но скучать почти всегда тоже приходится. Зачастую приходилось буквально выжимать из себя всё, что оставалось, хотя бы неказистое и на самом дне. И гипертрофировать до упора.
Гитлер понимал, что именно его ничем не примечательный облик, как и у корявенького Ленина и рябого Сталина, изначально являлся залогом его потрясающих достижений. Большинство великих мира сего, как правило, имели крайне невыразительную внешность, будь то все Ротшильды, великие Шарль Морис Талейран и Генри Киссинджер. Или те, на протяжении десятилетий остающиеся во главе некоторых евразийских стран, на редкость невзрачные коротышки с пресным и снулым взглядом, как у Гегеля. С наполеоновскими комплексами за душой, но без наполеоновского кодекса в душе. Столь контрастный облик всегда очень хорошо работает на приобретение ими основного движущего качества деспота во власти: репутации полного отморозка, до смерти пугающего именно тем, что появляется словно бы ниоткуда и способен на что угодно. Настолько одержимого своей миссией трансфернального жука, который никогда и ни перед чем не остановится, пока не достигнет желаемого и не сожрёт его, поэтому врагам лучше сразу сдаться. Ему не только нравственное смирение становится неведомым, но и элементарное человеческое сострадание к кому-либо, или эмпатия. При этом правители столь дьявольского типажа искренне считают, что иначе ничего на их свете достичь невозможно. Как любил приговаривать Гитлер фразой из Гнейзенау: «Надёжные нервы и железное упорство суть лучшие гарантии успеха на этом свете».
Тем временем неподалеку товарищ Троцкий, словно по-прежнему на пару со своей бывшей помощницей и любовницей «валькирией революции», аналогично форсировал свои формулы успеха, у него одного работающие и здесь. Причём со всё той же заразительной пылкостью, такой, что даже великий говорун и фюрер германской нации ревниво умолк, настороженно внимая лучшему из недочеловеков, всё же пытаясь хоть что-то ему возразить. Но Троцкий привычно отмахивался от всех конкурентов и в аду, по-прежнему оставаясь чересчур умным для любого спора или выяснения отношений. Сталин - другое дело, кроме сожалений по поводу невозможности расстреливать своих врагов и в аду, у него мало что формулировалось столь же отчётливо.
Выслушав очередную ядовитую реплику Льва Давидовича, он видимо далеко не в первый раз пробурчал:
- Жаль, ох как жаль, что я его тогда, в 29-ом из страны выслал. Надо было сразу расстрелять. А потом уж и остальную старую гвардию. Теперь вот приходится впустую зубами щёлкать.
Более дипломатичный, чем его напарник, капитан Хлебников сдержанно удивился:
- Непорядок, Иосиф Виссарионович?! А как же ваша благодарность старым партийным товарищам?! Они же так много лично для вас сделали! Генеральным секретарём при жизни Ленина избрали! Троцкого вместе с вами гноили и даже в Среднюю Азию заслали на два года. А вы?!
- Слышал я здесь ваши бредни с подачи Хруща. Это ты про то, что именно говорилось между нами, когда обоих, Зиновьева и Каменева вели на расстрел?! Плохо знаешь историю, майор! Кому лучше знать, что было на самом деле, как не мне, кто такое якобы говорил. Мне верить или тем, кто не перестаёт об этом врать?! Ты вот намекаешь, что после слов Зиновьева про благодарность, которую почему-то мне нужно было к ним испытывать, я будто бы сказал, что, мол, благодарность это такая болезнь собачья?! Ха-ха! Во-первых, так и есть, именно собачья, а конкретно - с вилянием хвоста. Благодарность - всегда слишком тяжкое бремя, от которого практически невозможно избавиться обеим сторонам. А, во-вторых, струсивший Гриша просто умолял меня помиловать его. Плакал, в ногах валялся, сапоги мне целовал. А как можно было миловать лютого врага?! Он бы никогда по отношению ко мне так не поступил, будь на то его воля. У нас всё было по закону. Мы, политические, никогда не были уголовниками, вроде тех фараонов, которые всегда пытались с нами расправиться.
Сталин вновь затянулся из виртуальной трубки своим призрачным табачком, неизвестно когда напиханным в неё из сломанных папирос «Герцеговина Флор». И дымок пустил соответствующий, оголтело виртуальствующий. Затем кинул взгляд на напряжённо внимающего ему вместе с Лениным Николая Ивановича Бухарина, написавшего знаменитую «Азбуку большевизма» и одновременно выдвинувшего крестьянам прокулацкий лозунг «Обогащайтесь!».
- А Бухарчик-то наш, смотрите, как внимательно слушает! Не иначе опять критиковать начнёт вместе со своим Лениным. Владимир Ильич! Ты меня слышишь?! Не понимаю, почему ты его называл «совестью партии», думал, что после этого я не смогу эту вашу совесть угомонить и расстрелять?! Как видишь, смог! Да и что такое совесть?! Всё тот же мясной бульон в колбе! Химера, как утверждает мой друг и враг Гитлер. Правильно, Адольф?!
- Яволь, партайгеноссе Сталин!
- Вот-вот! А как не расстрелять химеру?! Ибо она есть страшное и злое чудище. Сам Люцифер вам это подтвердит. У него все кладовки ими забиты, расстрелянными химерами. В том числе и мною расстрелянными.
- Не говорил я про совесть, - стал уныло отпираться Ленин. – Где это записано?! Ни в одних партийных протоколах такого нет. Это всё Троцкий придумывал, расставляя всем клейма. Словно личный скот метил.
- Говорил-говорил. Я лично слышал. – Твёрдо сказал Сталин и его знаменитые жёлтые глаза по-тигриному опасно сузились, словно он и в аду готовился к прыжку. – Так что, товарищи, посмеете критиковать меня и здесь?! – Сталин повёл вокруг себя рукой с дымящейся трубкой, окуривая оскаленные пасти никак не подыхаюших бессмертных товарищей демонов.
- Что вы, Иосиф Виссарионович, да никогда! – Ленин испуганно понизил голос. – А то вы опять, как тогда в Горках, лишите права голоса меня и Наденьку.
- Вот именно! – Сталин успокоился. – Но лично я, товарищи, никого критиковать не буду. Как всегда подожду. Моё время снова придёт, вот увидите. – И опять по-тигриному усмехнулся в усы. – я это чувствую!..
- О-о! – Оперативники с уважением переглянулись, и на том свете почувствовав стальную хватку Сталина и умение читать мысли. – Старый конь и в этой борозде ничего!
После этого бывший хозяин одной шестой части мира наконец обратил пристальное внимание и на самих пришельцев с воли, что-то чересчур подозрительно втирающихся к нему в доверие:
- А вы-то, собственно кто такие будете?! Пристроились тут, ишь! Из каковских?! Подозреваю, поповские дети или из кадетов?! Кто и зачем вас сюда прислал?! Странные какие-то. Да и оружие у вас явно нелюдское… Я его посмотрел в действии. Нам бы такое в сорок первом году! Сейчас бы фюрер мне и спину мылил и в зад целовал.
Спецназовцы вновь переглянулись, улыбаясь:
- Долго объяснять, Иосиф Виссарионович… Чекисты мы! Но только не обычные.
- Чинебулад! – Воскликнул Сталин и вновь перешёл на русский: - Отлично, товарищи! Витька Абакумов прислал?! Замечательно, Он верный, это правда, хозяина даже теперь не забывает. Впрочем, я его здесь видел и не раз. Где же ему быть после его «Смерша», стольких расстрелял, что даже мне в голову не вмещается!.. В таком случае это сделали те, кто стал после и вместо него?! Или непосредственно новый хозяин?! Кстати, он каков из себя?! Наверно настоящий богатырь великанского роста?! Или как субтильный Ленин, которого только изображали волжским здоровяком?!
- К-конечно! – Майор Полубояров немного снизил голос, наклоняясь к генералиссимусу и бережно, под локоть, отводя его в сторону: - Именно от него тут к вам дельце одно. Только вот… - Майор понизил голос, проговаривая дальше почти шёпотом: - Опять же сложно будет объяснять в деталях. Чтобы вам понятно было.
- Ты думаешь, я дурак и не пойму?! Ты кто по званию?! Отдаёшь себе отчёт, с кем разговариваешь?! – Сталин, пусть и мёртвый, голоса не возвышал, но от его тигриных глаз даже бесстрашным оперативникам спецназа ФСБ довольно неуютно становилось.
- Успокойтесь, товарищ Сталин. Мы просто выполняем приказ, а вы прекрасно знаете, что это такое – выполнять приказ.
- Хорошо. – Всё тем же ровным голосом произнёс генералиссимус. – Выполняйте свой приказ дальше. А я буду посмотреть только. Зачем вам понадобился главковерх Великой Отечественной войны?!
- Не надо так в лоб, Иосиф Виссарионович, прошу вас!..
- А-а, понял! – Вдруг оживился Сталин да так, что даже повеселел: - Воевать будем?! Отлично! «Вставай страна огромная?!». Помню-помню! А с кем?! Поди, опять со всей Европой?! Как же надоело, шорт подерьи! Чего она всё время к нам лезет?! Вот это и есть химера всех химер. Ни в одну кладовку ни в одном аду не впихнёшь!
- С кем же, если не с ней?! У вас имеются другие варианты?! – Помолчав, затем утвердительно полувопросил майор, отводя взгляд в сторону. – Ладно, об этом поговорим отдельно и не прямо сию минуту, подождите немного. Мы тут за одной гнидой по следу идём, пока не схватили. Дело принципа и государственной важности. Закончим его и вернёмся к вам! Тогда и изложим вам предложение, от которого, думаю, вы точно не откажетесь.
- Эта гнида хозяину на мозоль наступила?!
- Примерно. Но я вам ничего не говорил. Как возьмём – обратно в ваши края, а потом с вами же и в Москву. Вот видите, всё-таки проговорился! Ладно! Только вы об этом никому, ни звука. Так, товарищ генералиссимус, договорились?! Вы же согласны?!
- Кому вы такое говорите, старому подпольщику и политическому ссыльному?! У меня знаете,
