День начался для Григория Петровича Сизова неудачно. Выйдя к машине, он увидел осевший скат. Заматерился по-чёрному: и так запаздывал, доярки уж заждались, почитай, ругают на чём свет стоит. А теперь эта загвоздка!
Скованный злостью, вошёл в хату, пахнувшей на него сонным уютом, разбудил сына и, буркнув: «Айда, поможешь!» - шумно кинулся во двор. Мешала темень, пришлось ладить переноску. Замена колеса отняла ещё полчаса, так что Сизов-старший сел за руль, наэлектризованный до предела. Улица казалась бесконечной, а дорога разухабистой до крайности. Петрович посыпал её градом ругани, досталось и дояркам, ворчавшим на него за опоздание. До фермы вёз их тряско, будто это могло успокоить его.
На дворе фермы бабы высыпали из будки, и каждая посчитала своим долгом хлестануть Петровича крепким словом:
- Чтоб те провалиться вместе с твоим драндулетом!
- Вскобелился, старый чёрт!
- Чтоб душу из тебя так же вытрясло!
- Давайте, давайте топайте! Ишь загоготали, гусыни! Возьму вот и уеду, добирайтесь посля пешком.
- И катись! Напугал! А то, поди, первый раз нам домой на своих двоих топать! – ответила за всех Дарья Клочкова. – Тебе, видно, нынче спозаранку под хвост чо-нибудь зыкнуло, то-то ты взбрыкиваешь, кобелина долговязый.
- Ну, Дарька, поганый твой язык…
- Для тебя в самый раз.
Она ворчала до самых дверей, будто это помогало ей ощупывать полными ногами дорогу к калде.
Против обыкновения Петрович не пошёл в помещение «надоедать» женщинам, а отправился по территории фермы, бесцельно осматривая самые темные уголки двора. Темь засасывала его длинную сухую фигуру, путалась в лохматых чёрных бровях, прикрывавших маленькие дырки мутных глаз.
Наконец он остановился, прислонился к углу старого, полуразвалившегося строения, которое раньше было телятником. Он ни о чём не думал, а только досадовал на какое-то нехорошее предчувствие. Оно вносило беспокойство, расшатывало привычную устойчивость. И это особенно злило. Сейчас, как никогда раньше, Петрович почувствовал себя старым, слабеющим человеком… и уставшим. Что это? Может, он заболел? Да нет. Просто, сегодняшняя поломка выбила из колеи… Но старенький газончик не раз подводил его, но такого… Так стоял он долго, глядя в чёрный забор, потягивая папиросу за папиросой… А на небе в предчувствии рассвета выключались последние звезды, и молодой месяц, лёгкий и хрупкий, торопился спрятаться за надёжно густую тучу. Человек не мог этого видеть: он никогда не смотрел на небо.
Григорий Петрович развёз доярок по домам, осталось только завести молоко в детсад. Гнетущая тяжесть мало-помалу рассасывалась и прежняя уверенность завладевала им. Он знал, что сейчас приедет домой, позавтракает, займется своим хозяйством, к которому он испытывал трепетную слабость. Две коровы, телушка и бычок, поросёнок Мишка, полтора десятка индюков, три десятка кур. Всё это его, нажитое и взлелеянное. Свою скотинку он узнает и найдёт в любом стаде, ночью и днём. Ну а если индюшка или курица заблудит в чужой двор, Петрович не уснет, пока не отыщет плутовку. Что и говорить: любимое до самозабвения хозяйство приносило хороший доход, не удивительно, что всё свободное время он пропадал на дворе.
Вот и детсад. Надо бы спросить, почему третий месяц ему не платят за подвоз молока. Десятка-другая – не лишние деньги.
Явившаяся на вызов новая заведующая прямо глянула в густые брови Петровича.
- Здравствуйте. Я слушаю вас.
- Здрасьте, здрасьте, - он почувствовал себя неловко, почему-то поёжился. – Вы здесь человек новый, может, и не знаете… Мне каждый месяц вот за это, - он ткнул во флягу скрюченным пальцем, - платили десять рублей.
- Я знаю, что вам платили за подвоз молока. Решением правления колхоза подвоз молока вам вменяется в обязанность. Мы не имеем права платить за подвоз продуктов в садик. То, что делалось раньше, было незаконно. Отныне плата отменяется.
Григорий Петрович, пораженный, некоторое время не мог сориентироваться.
_ Отменяется?.. Отменяется?! Ну если плата отменяется, значит и молоко отменяется. Вот ваша посудина. – Он поставил пустую флягу на пол перед заведующей. - Это не его решение, это ты сама решила… Я не коммунист и не комсомолец. Не заставите!.
- А к советским людям вы себя причисляете?
- К советским? Причисляю. Но ты ещё не Советская власть. Посмотрим, кто кого.
Петрович хлопнул дверью детсадовской кухни, успев всё-таки услышать, как на сетования поваров: «Не будет он возить, Нина Сергеевна, не будет!» - заведующая негромко, но твёрдо ответила: «Будет!». Это слово будто подтолкнуло Сизова – он легко влетел в кабину, и старенький газончик надрывно взревел что было мочи. Под срывающийся рокот мотора Петрович продолжал спорить с заведующей, пересыпая свою речь мужицкой бранью.
- Ишь какая хозяйка нашлась! Распоряжается, как у себя дома! Не могут они платить!.. Раньше могли, а теперь не могут, карман прохудился. Эт посмотреть ещё, куда деньги-то растащили. Небось, про свой карман не забыла… Молока!.. Хрен тебе, а не молока. Посмотрю, как без него попляшешь. Было уже… Недельку не повозил – как миленькие прибежали и заплатили. И теперь прибежите, и теперь заплатите… Ничего… подождём.
Он затихал, успокаивая себя. Но одно сверлило: «Дурак старый! Надо было каждый месяц плату с них требовать. А ты, дурень, ждал, когда побольше накопится. Вот и накопил. Всё прахом пошло. Небось, сама не погребовала. Ничего, ничего. Он им устроит! Всё вернут, всё!»
Однако сомнения вновь мельтешили, нарушали ровный строй его гнева. «А вдруг не заплатят? Она, говорят, твердокаменная. Уж если сказала – значит всё, ничем не свернёшь. Вот и плакали мои денежки! Настоит на своём – и придётся возить за здорово живёшь… Ну уж нет! Пусть хоть с машины сымают – не буду!»
Домой приехал взбудораженный, завтракать не стал, сразу метнулся на баз. И долго неслась оттуда злая ругань Петровича вперемешку с грохотом вёдер, кудахтаньем и визгом поросёнка.
Обедать сел совсем тёмный с лица. Кроткая Клавдия, жена его, не задавала лишних вопросов, старалась во всём угодить мужу. Она поставила на стол немало деликатесов из погреба, что делала редко, по большим праздникам. Обедали молча. Сын, сноха, дочь, зять сосредоточенно глядели в тарелки. Тишина давила, и никто не знал, как разрядить её.
- Ну, как, батя, колесо твоё не подвело? – решился сын Владимир.
- Не подвело.
- А что случилось? На работе что?
- Ничего не случилось! – сверкнул колкими глазенками Петрович. Конечно, ему хотелось поделиться своей бедой, снять с души смуту эту. Но знал он, что не поймут они, особенно сноха Наталья, которая живёт-то в их доме, как в неволе, так и норовит из дому удрать куда-нибудь. Чужая – чужая и есть. Сын Володька, хоть и слушает отца, да жену-то в дом привёл, наперёд зная, что не нравится она родителю. А теперь куда от них денешься? Дочь с зятем на недельку приехали из города денег на машину занять у стариков. Этим и вовсе недосуг до отца с матерью. Послезавтра поднимут хвост – и поминай как звали до будущего года, а то и больше. Вона как зыркает зенками, краля городская. Он смотрел на дочь Елену долго, пронзительно, будто именно в ней крылось то тёмное, тяжёлое, что давило, ломало его.
- Что это ты, папаня, на меня так уставился?
- Уставился!.. – опомнился Петрович. – Слов других для отца не нашлось?
- Каким обучены! – Она с вызовом посмотрела на отца, невзирая на молящие глаза матери.
- Вона как! Растили-растили, кормили, холили – и выходит, доброго слова не заслужили?
Елена молчала, купая ложку во щах. Она понимала, что одно её неосторожное слово поперёк всё испортит. Отец в слепой злобе способен на всё, даже отнять деньги, данные им вчера на машину. Как ей поступить? До конца отстаивать своё достоинство или потерпеть, снести обиду и не упустить птицу счастья, которую она уже держала в своих руках?
- Чего ж молчишь, дочь? Аль язык проглотила, али слов боле не находишь? Могла б и найти, вона сколько по свету пошастала, всяко повидала.
Грамоте выучилась, на машинке считаешь! Раньше костяшками по проволоке сучили, а теперь, вишь, на кнопки перешли. Удобство тоже как будто. А по мне , хоть как их считай – всё одно, рубль в десятку не обернётся. Правда, дочь, аль нет? Не станет их больше, чем есть?
Елена, стиснув зубы, застыла над тарелкой. Неведомая сила сковала её, приварила намертво к стулу не только тело, но и душу её. Все молчали, и только Григорий Петрович с каким-то дьявольским задором продолжал глумиться над дочерью.
- Ну скажи хоть слово, мил человек. Поведай, на какие это шиши ты до сих пор в дамках ходила? Серьги, колечки, тряпьё всякое? Кнопочки те выбили или муж приработал? А, может, дядя чужой подарил? Нынче это как будто не позор, а даже наоборот…
- Прекратите! – Это Наталья без кровинки в лице поднялась над столом. – Она же дочь ваша!
- Что-о? – взревел Петрович. – Это ты, указывать мне?.. Приблудная!
На мгновение он увидел в глазах снохи холодный стальной всплеск, как у той… как её… у заведующей… Прямая, она секла его непреклонно, беспощадно, насмерть. Что-то сломалось в нём, и он почувствовал, как задрожали колени, как трудно стало дышать, горло перехватило железным обручем, и Петрович грузно рухнул на стул. Клавдия захлопотала около него, отмахиваясь, как от чумы, от Натальи.
- Уйди, уйди, боже ж ты мой! Вот наказанье!
Все ушли из кухни, где уже звенели пузырьки, запахло валерьянкой и ещё какой-то гадостью.
Наталья собирала вещи, Владимир молча наблюдал за ней. Елена тихо плакала в углу спальной, временами в чем-то энергично убеждая мужа.
- Всё… всё.. Нет у меня никого… Никого нет… Один, как кол на огороде, - доносилось из кухни.
- Гриша, Гриша, ведь я же с тобой, по гроб жизни с тобой…
- Сдохну, кто за всем этим смотреть будет, всё прахом пойдет. Всё нажитое – всё
