Клавдия тихонько шмыгала носом, продолжая суетливо, несуразно успокаивать мужа.
- Ничего, Гришенька. Не мы первые, не мы последние. Много ль нам с тобой надобно? Потихоньку продадим всё хозяйство и будем свой век доживать в покое, без суеты. Посуетились за свой век, детей вырастили, на похороны себе скопили – и хватит…
- Цыц! – Петрович грохнул по столу кулаком. – Всё продать! Дура!
Схватив ватник, он вырвался из хаты. Долго метался по базу, раскидывая ногами кур, индюков. Потом запустил вилы в стог сена и бессильно опустился на бревно. Он сидел долго, оцепенело. Наконец почувствовал, как холод пробирается сквозь ватник, подёргивает тело неуютной дрожью. немыслимая усталость парализовали всё его существо. О чём он думал? О чём сожалел? Ни о чём. Кого хотел бы видеть сейчас? Никого.
К нему подошёл Владимир с чемоданом:
- Мы уходим, батя.
Отец его не слышал. Сын постоял немного в нерешительности и пошёл к калитке, за которой уже скрылась Наталья. А Петрович всё так же сидел на бревне и пустыми глазами смотрел на серый забор. Его никогда особенно не интересовало, что за жизнь копошилась за этим забором. Она имела своё имя: Ванька Маслов по прозвищу «Золотой мешок». Почему его так звали, Петрович не знал. Ванька многодетный, ребятишек сопливых целый рой, а денег – шиш да маленько. Но всегда довольный, улыбается, и жена у него такая же, будто у них мешок с золотом где зарыт. Может, поэтому и прозвище такое. Да зачем ему знать это? Дай бог знать, что на базу у тебя делается.
И всё-таки неприятная, скользкая, как червь, мысль точила мозги: за этим забором жизнь, а по эту сторону баз. Вот он, человек, прожил свою долю отпущенную. Может, не угодил кому, не каждому дано. Мы люди простые: что на уме, то и на языке. Нас ругают – мы ругаем, нам хорошо делают – и мы в долгу не остаёмся. Всё как положено. А что положено и как положено? Кому об этом дано судить? И кто вообще может рассудить его? Никто. Он никому ничего не должен: детей вырастил, определил и… и… что ещё? Курей вот, корова… Что это он? При чём тут куры? Он о жизни говорит…
Ну да, куры, будь они неладны, и коровы, и индюки, и вся эта чертовщина под ногами, на которую ушла вся его незатейливая жизнь. Кому машина, кому книжки писать, а ему куры. И никто не может осудить его!.. Да с чего он взял, что кто-то должен судить его?.. Просто устал.
Такое непривычное занятие, как размышления о жизни, иссушило скудный родник его душевного тепла. Петрович совсем продрог. Озябший, он почувствовал себя маленьким и беспомощным в этом холодном сером базу. Тяжело поднялся и зашаркал к порогу хаты.
Клавдия удивилась кротости мужа и сразу вспыхнула испугом за него.
- Ступай приляг, на диван приляг, погрейся. Я сейчас , сейчас.
Она укрыла его шубняком несмотря на жарко натопленную печь.
- Люди где? – слабо спросил Петрович.
- Они ж ушли все. Наталья к своим наладилась, а Елена с мужем проводить их пошли. Деньги вернули. Убрала их в шкаф. Завтра надо на книжку положить, не затерять бы.
- Ладно, ушли, так ушли. Надо будет – придут. – Но сам-то понимал, что не придут. Чужие они. Прошли мимо, всё мимо. А то, что осталось ему… Всё, что осталось ему, всё при нём. Чем не богатство! Любого с потрохами возьмёшь!
Это его не успокоило и не согрело. Холод жёг изнутри, будто в нём горел синим огнём айсберг. Бессильный перед этим стылым пламенем, Петрович пытался найти в своей жизни хотя бы маленький тёплый очаг, но память отвечала ему глухой пустотой. Озябший и одинокий, он мысленно потянулся всё к тому же серому забору, за которым Ванька Маслов хранил свой «золотой мешок».
- Озяб я, мать. Тепла нету, - прошелестел он, глубже прячась под шубняк.. – Нету тепла!
