Все знаковые события в его жизни случались в третьи числа. Иванов был уверен, что и умрёт он именно на третье. Поэтому, когда утром двадцать шестого почувствовал себя странно, решил: «Не сегодня. Число, ну, ни то ни сё…».
Иванов в тот день думал об отце. Сначала, как принято об умерших, но потом и совсем другое. Вспомнил, как тот поднимал их с матерью по ночам, приказывал стоять в зале и смотреть «Танец маленьких лебедей» в его исполнении. Внутри Иванова всё дрожало и сжималось, и свет, и воздух в зале, как изморось, становились осязаемыми, плотными и дрожащими. Пьяный, полуголый, с кривым лицом, озверевшими глазами отец, бывало, мучал представлением до рассвета, и на уроках маленький Иванов сидел с опухшими глазами, пряча за беспечностью всю свою несчастность.
Жили-то хорошо, куда лучше иных. «Чего тебе не хватает, засранец?!» Мальчиком Иванов ответить не мог - не понимал, и хотел одного, чтоб не будили по ночам. Чтоб оставили в покое. Совсем.
Иванов ехал домой и думал: «…в детстве боялся, в юности ненавидел, в зрелости жалел. Мальчиком старался заслужить, юношей всё делал назло, став мужчиной, доказывал, что я – не он».
Дома, зайдя в кабинет, зажёг под отцовским портретом свечу. Сел в кресло напротив. Неожиданно прочёл вслух отрывок молитвы, надеясь, что боль покинет сердце. Сидел и смотрел, не отрываясь, на отца, а отец, казалось, смотрел на него. Свеча разгорелась, высокое ровное пламя освещало портрет снизу, изображение мерцало, оживая. Для Иванова открылось простое и очевидное – не отец на портрете, а он сам - такой, каким Иванов себя не знал и никогда ещё не видел.
