Во время обстрелов молился, старался поддержать раненых. Утром, когда смогли выйти из укрытия, увидели «лунный пейзаж»: вокруг всё разбомбили, все соседние дома, хозпостройки, КАМАЗ напротив медицинского пункта – всё разрушено и горело. А наша хата с ранеными – цела! Чудом выжили, Бог уберег!
А дальше – плечо эвакуации до Святово – несколько десятков километров, почти 14 часов на машине. Некоторые пациенты всё же погибли – слишком далеко их везли… Запомнился боец, у которого нога висела на лоскуте кожи…
Так что получается, по отношению к штурмовикам – мы в тылу. А если смотреть из любой точки России – тут все на передовой. Я сам участвовал в боях за Коровий Яр, Терны, Дробышево, Кременное, Серебрянский лес. В одном бою только за один день я получил три контузии. Очнувшись, все время повторял: «Спасибо, Господи, я живой!». И так три раза, – отец Анатолий немного помолчал и добавил уже каким-то глухим, полным большой скорби голосом. – За время СВО погибло немало священников…
– Батюшка, вы же могли раньше комиссоваться. Почему опять на СВО? – глядя на своего пациента и зная всю его историю болезни, профессор Пандавов был несколько удивлен.
– Будучи там, я, Святослав Валерьевич, понял, что за годы СВО изменилась сама война: новые условия и новые технологии. Врага не видно, но ты ни на минуту не чувствуешь себя в безопасности. Это круглосуточное поле боя. Это огромный стресс для бойцов. Тут нужна вера в Бога, а мы, как его служители, должны укрепить их дух и волю. Мы вместе с ними молимся, чтобы Господь сохранил их живыми и целыми, чтобы вокруг них вера была стеной нерушимой, несокрушимой. Самое главное – дать человеку Христа. А Христос уже действует в человеке через причастие. Это помогает бойцам в нечеловеческих условиях войны сохранить человечность, не запятнать свою совесть и честь малодушием, трусостью и предательством. Мы должны подготовить их к встрече с Богом, которая может случиться в любой момент. На СВО люди приходят разные. Господь приводит некоторых именно для того, чтобы они спаслись, пусть даже через муки. Иоанн Крестьянкин проповедовал: «Не хотят молиться в церкви, будут молиться в окопах!».
Я тогда единственным священником на всю дивизию был (кроме мусульманского имама), поэтому солдат и офицеров в окормлении у меня много было… Ведь пастырь нужен в трудной ситуации.
Вот и подумал тогда, кто же, как не я? Подлечился и начал на второй контракт собираться. Сначала зашёл на месяц от Синодального отдела под Лисичанск. А там – снова чудо. Сидели в бункере, шел обстрел – за полтора часа 50 прилётов. Сначала погас свет, потом интернет. Боялись, что прилетит Хаймерс, он бы бункер взял. А мы с бойцами помолились, а потом стали ловить на клей мышей, которые безумно бегали по подвалу, испугавшись бомбёжки. Поймали 20 штук. Тогда опять всё вокруг разбили, а все люди в бункере выжили. Случайность? Иногда от таких «случайностей», как называют чудеса профаны, голова кружится.
Вот как-то в часть завезли гуманитарку. По боксу попал снаряд. Материально ответственный схватился за голову: «Как я буду отчитываться? Там оборудование, связь, продукты!». Когда вошли в помещение – ахнули: осколки и взрывная волна изрешетили всё, но прошли мимо коробок.
В общем, я опять понял, что мое место – на этой войне.
Вернулся домой после командировки, хотелось побыть с семьёй. Сказал жене: «Отвоевал. Дома останусь теперь!», а меня тут же вызвали в штаб армии и предложили пойти уже на долгий срок. Так и сказали: «Хотим предложить вам заходить!». Я, конечно, согласился», – улыбается священник.
– Получается, что против информационных технологий современной войны мы наряду с военной техникой ещё и верою воюем?
– Понимаете, – продолжил отец Анатолий, – в истории человечества смерть на войне всё удалялась от убийцы. Сначала один человек резал другого ножом, рубил мечём, колол копьём. Лук удалил страдания жертвы на приличное расстояние; винтовка это расстояние увеличила; артиллерия для убивающего сделала плоды его трудов совсем невидимыми. Бомбёжки вновь раздвинули границы, а ракеты перенесли смерть на другой континент.
И тут появились дроны. Ведь он же меня видит! Он видит, как я боюсь, как бегу, как прячусь, как не хочу умирать! Всё видит и разрывает жертву на куски! А сам недосягаем, ему нельзя отомстить. Он в безопасности, но убивает. Какое испытание для человеческой души!
За мной тоже гонялся украинский дрон. Я остановил машину, убежал, спрятался за дерево, а дрон неотступно за мной следовал. Ну, ведь видел же, что батюшка в подряснике, и гонялся. В конце концов, дрон промазал, ударил по машине.
Как-то в Кременной я беседовал с другим священником, отцом Бонифатием. Тот решил подшутить и спросил: «Ты что, дронов боишься?». А на следующий день смотрю, а он-то сам упакован в тяжелющий бронежилет. Я к нему: «Что так?». «Да, представляешь! Пока до Рубежки доехал, – так он называл город Рубежный, – за мной дрон гонялся вдоль Северного Донца».
Вот так отлично выполняются заветы европейских кураторов – за священниками и врачами идёт настоящая охота.
До этого я долго ходил в импровизированном бронежилете: мне местные христолюбивые женщины сшили вместе два кевларовых куска без бронеплит. Так и ходил. Но как-то стыдно было перед местными – они-то так, без индивидуальной защиты, под обстрелами, бомбежками, дронами постоянно живут, и старики и дети. Знаете, как-то очень впечатляет, когда на транспорте привозят репортёров, одетых в новейшую экипировку: в бронежилетах, в касках, с наколенниками, налокотниками и прочей рыцарской атрибутикой. Репортёры делают пафосные снимки, гордясь своей смелостью, а мимо идёт мальчик с ранцем, идёт в школу.
Дети на войне – это отдельный рассказ, они выросли при бомбёжках. Если группа малышей играет на улице, и начинается обстрел, они не прерывают игру. Смещаются в сторону. Просто переходят за стену, за которой, знают, осколки не заденут.
А потом мне все-таки сказали: «Хорош позориться!» – и выдали настоящий бронежилет: мне под дронами часто приходилось идти к штурмовикам, чтобы причастить их и исповедовать перед боем.
– А наши бойцы как-то прикрывали вас в этих походах?
– Да! Наши бойцы тоже несут смерть противнику, работают точно, филигранно, эффективно! Но есть главное, что отличает наших операторов донов от вражеских. Никогда наш боец не будет преследовать специально женщину или ребёнка, священника или врача, старика или любое гражданское лицо, попавшее в зону боевых действий. Он никогда не станет зарабатывать на этом, выложив материал в сеть, а если сделает что-нибудь подобное, то товарищи начнут презирать его и не подадут ему руки, он будет изгнан из боевого братства.
Этот разговор профессора с батюшкой происходил в небольшой палате, где пока временно пустовала еще одна госпитальная койка, «отдыхавшая» перед очередным поступлением нового пациента. Здесь, разместившись у столика, отец Анатолий вновь и вновь возвращался в своих воспоминаниях к пережитым им военным событиям и тем откровениям, которых не встретишь в репортерских беседах. Вот и сейчас, помолчав, он вдруг тихо продолжил:
– Иногда я просто удивлялся: из какого неожиданного материала и в каких примитивных условиях наши специалисты-дроноводы мастерили эти «птички». Голова шла кругом! Достаточно сказать, что боевую часть изготавливали с использованием канализационных труб. Были, конечно, и подземные цеха с 3D принтерами для изготовления сложных деталей, но многое делалось в сараях, просто «на коленке». Такие блиндажи гордо звались заводами, и хотя в них собирали достаточно много дешёвых дронов – места занимали немного, и работников там было «кот наплакал». Вот такие умельцы пригласили меня однажды осветить их место работы. Не успел я собраться, как мне передают записку: «Ты к нам не приезжай. Нас на заводе нет. Завода, правда, тоже нет». Оказывается, прилетела «Баба Яга» и спалила цех запрещённым напалмом. Даже за такими микроцехами велась охота. Слава Богу, никто не пострадал!
Однажды, проводя врачебный опрос, профессор поинтересовался у священника о его предпочтениях в пище – это было нужно для коррекции диеты.
– Да всё ем. Что есть – то и ем, – ответил отец Анатолий, и показал видео, пример своего завтрако-обеда на фронте. – Берётся банка консервированной каши с мясом, в неё добавляются макароны, всё это варится и запивается потом чаем или просто водой. На войне всё сгорает, а на гражданке надо просто меньше есть. Но не всегда получается, – с улыбкой заметил священник. – Еда чем проще, тем лучше, хотя с грехом чревоугодия борюсь. Иногда проигрываю. Как говорил один мой знакомый по другому поводу: «Тщеславие – мой любимый грех!».
Да и в остальном у отца Анатолия особых предпочтений не было: его одежду мы уже описывали – обычная военная зелёнка и такой же подрясник, даже епитрахиль у него зелёная. Одежда удобная, и слава Богу! Дом для семьи должен быть просторным и тёплым, а в походе – была бы крыша над головой.
В одном из долгих разговоров профессор всё-таки спросил священника:
[justify]– Неужели среди украинцев не было попыток примирения. Столько лет жили вместе. Куда всё делось? В основном ведь – простые люди! Ну что им
