Андрей нажал кнопку «Найти» и откинулся на спинку кресла. Экран ноутбука замигал, пошли результаты. Сотни однофамильцев, десятки людей с таким же именем. Он сузил поиск: город — Псковская область, возраст — от 70 до 80 лет. И вот оно: Савельев Пётр Ильич, 1948 года рождения, зарегистрирован в доме престарелых деревни Заборовье.
Андрей смотрел на экран и не чувствовал ничего. Ни злости, ни радости, ни боли. Пустота. Сорок лет он жил с мыслью, что отец умер. Мать так сказала: «Умер ваш отец, пьяница несчастный». И точка. В детстве Андрей иногда пытался спрашивать, но мать обрывала: «Не твоего ума дело. Бросил он нас, когда тебе два года было. И правильно, что бросил — всё равно бы спился и сгнил». Андрей привык. Вырос, выучился, построил бизнес, женился, родил детей. Жизнь удалась. Фотография отца стояла в дальнем ящике стола — единственная, старая, выцветшая. На ней молодой парень в военной форме, с гитарой и счастливой улыбкой. Андрей иногда доставал её, смотрел и думал: какой он был? Почему ушёл? Потом убирал обратно.
Два месяца назад мать умерла. Разбирая её вещи, Андрей наткнулся на письмо. Пожелтевший конверт, штемпель «1985 год». Внутри — листок, исписанный дрожащим почерком: «Лена, прости меня, дурака. Я не пью уже три года, работаю, живу один. Хочу увидеть сына. Можно мне приехать?» Мать тогда не ответила. Или ответила, но письмо уничтожила. Андрей долго сидел на полу её комнаты, сжимая этот листок. Значит, жив. Значит, искал. А она скрыла.
Он тогда дал себе слово: найти. Если жив ещё.
И вот нашёл.
Андрей закрыл ноутбук, прошёл на кухню, где жена накрывала ужин.
— Лен, я съездить хочу. На несколько дней.
— Куда? — она удивилась — он редко отпрашивался с работы.
— Отца нашёл.
Жена замерла с тарелкой в руках.
— Того самого?
— Того самого. В доме престарелых под Псковом.
— И ты поедешь? Зачем?
Андрей пожал плечами.
— Не знаю. Сказать что-то. Спросить.
Она подошла, обняла.
— Поезжай. Разберись. Только осторожно.
Через два дня он уже трясся в старенькой электричке от Пскова до райцентра. Потом на такси — сорок километров по разбитой дороге. Деревня Заборовье оказалась дырой в три улицы, с покосившимися домами и одним кирпичным зданием на въезде — тем самым домом престарелых.
Заведующая, усталая женщина лет пятидесяти, долго сверяла документы, потом повела по коридору.
— Пётр Ильич у нас третий год. Инсульт был, плохо ходит, рука не работает. Говорит с трудом. Но в целом ничего, бодрится. Только вот… не ждал никого. Вы точно родственник?
— Сын, — коротко бросил Андрей.
Она остановилась у палаты, постучала и открыла дверь.
В комнате пахло лекарствами и чем-то кислым. Две койки, тумбочка, старое кресло. На одной кровати сидел старик в казённой пижаме и смотрел в окно. Седая щетина, запавшие глаза, рука безвольно лежала на коленях.
— Пётр Ильич, к вам пришли, — сказала заведующая и вышла.
Старик медленно повернул голову. Посмотрел на Андрея мутными глазами, потом вдруг дёрнулся, попытался встать, но ноги не слушались.
— Ты… — голос был хриплый, еле слышный. — Ты Андрюха?
— Я, — Андрей шагнул вперёд, остановился. — Здравствуй, отец.
Старик смотрел на него, и по щекам потекли слёзы. Он не вытирал их — правая рука не двигалась, левая дрожала.
— Пришёл… — прошептал он. — Дождался… Господи, дождался…
Андрей стоял и смотрел на этого развалившегося старика, и злость, которую он готовил сорок лет, вдруг куда-то ушла. Не было сил злиться. Была только жалость и какая-то тупая боль.
Он сел на стул рядом с кроватью.
— Как ты здесь оказался?
Отец заговорил с трудом, глотая слова. Андрей слушал, и перед ним разворачивалась другая жизнь. Как он ушёл от них — дурак молодой, запил, потерял всё. Как потом очнулся, бросил пить, устроился на завод. Как писал письма, но мать не отвечала. Как приезжал тайком, смотрел на сына издалека, не решаясь подойти. Как потом снова запил с горя. Как остался один. Инсульт, больница, дом престарелых.
— Я всё хотел… повидать… — отец задыхался от слёз. — Прощения попросить… Думал, умру и не увижу…
Андрей молчал. В голове крутилось: сорок лет. Сорок лет этот человек жил с мыслью о нём, а он даже не знал. Мать знала. Мать скрыла.
— Я не знал, что ты жив, — сказал Андрей. — Мать сказала, ты умер.
Отец кивнул.
— Она злилась. Имела право. Я её тоже… обидел сильно.
Они проговорили до вечера. Андрей рассказывал о себе, о семье, о детях. Отец слушал, не перебивая, и улыбался беззубым ртом. Когда стемнело, Андрей вышел на крыльцо покурить (хотя бросил десять лет назад). Стоял и смотрел на звёзды.
Наутро он пришёл к заведующей.
— Забираю. Оформляйте выписку.
Она удивилась:
— Вы уверены? Уход нужен, лечение. Куда вы его?
— К себе. В Москву.
Дорога назад была тяжелой. Отец еле ходил, задыхался, несколько раз терял сознание. Андрей вёз его на своей машине, останавливался каждые сто километров, поил водой, кормил с ложечки. На одной из заправок сидел в машине, смотрел на спящего старика и думал: зачем я это делаю? Он мне никто. Он меня бросил. Но внутри кто-то другой, древний, говорил: он твой отец. Кровь. Родная кровь.
В Москве началась новая жизнь. Андрей поселил отца в отдельной комнате, нанял сиделку, купил лекарства, коляску. Дети сначала стеснялись, потом привыкли. Жена молчала, но Андрей видел в её глазах немой вопрос: зачем тебе это?
Однажды вечером она не выдержала:
— Андрей, объясни. Ты его сорок лет не знал, а теперь тащишь на себе. У тебя что, совесть заиграла?
Он долго молчал, потом ответил:
— Я не знаю, Лен. Просто… когда я его увидел, понял: если я его там оставлю, то сам таким же стану. Пустым. Он моя кровь. И я имею право знать, какая она.
Отец прожил полгода. За это время они научились разговаривать, смотреть телевизор, вместе пить чай. Андрей каждый вечер заходил к нему перед сном, садился на край кровати, и отец рассказывал. О войне, о работе, о том, как любил мать молодую. Иногда Андрей ловил себя на мысли, что узнаёт в себе отцовские жесты, интонации, привычки.
— Ты на меня похож, — сказал как-то отец. — Когда молодой был, такой же упрямый.
— Я на тебя злился всю жизнь, — ответил Андрей. — А теперь вижу: мы одинаковые.
Отец умер во сне. Сиделка утром не добудилась. Андрей зашёл в комнату, увидел спокойное лицо и почему-то не заплакал. Просто постоял, потом закрыл глаза рукой.
На похороны приехали только свои. Заведующая из Заборовья прислала телеграмму. На поминках кто-то из друзей спросил:
— Ну и зачем ты всё это затеял? Полгода мучений, денег сколько вбухал. Лежал бы себе в том доме и лежал.
Андрей посмотрел на него долгим взглядом:
— Ты не понимаешь. Я эти полгода впервые в жизни узнал, кто я. Откуда я. Он мне рассказал про деда, про прадеда, про нашу фамилию. Я теперь знаю, куда иду и откуда. Это дороже любых денег.
Вечером он зашёл в комнату отца. Всё было прибрано, только на тумбочке лежала та самая старая фотография — молодой парень с гитарой. Андрей взял её, посмотрел долго и положил в бумажник, рядом с фото своих детей.
— Спасибо, отец, — сказал он вслух. — За то, что был. Хоть немного.
Из коридора донёсся голос младшей дочери:
— Пап, иди чай пить! Мы с дедушкиными пирожками испекли!
Андрей улыбнулся. Внуки уже называли его дедушкой. Кровь. Родная кровь. Она не кончается.
