Бабушка Перасковия (часть 1)

                                     
Она возненавидела весь этот несправедливый мир, люто презирала Советскую власть, которая лишила её всего без остатка: испепелила душу и выжгла дотла всё, что у неё было. Одна, как перст, теперь на этой огромной земле.
В этом сплошном мраке впереди замаячила единственная для неё дорога -   она побрела в храм. Стояла на паперти, как сиротка, а у неё тихо плакало сердце, наполненное до отказа горечью полыни.
Выходя из церкви люди, обратили взгляды на почерневшую от горя женщину, каждый выражал ей сочувствие: кто молча, кто-то, обсуждая с другими прихожанками, но помочь ничем не могли - времена были жуткие.
Спускались по улице женщины с утренней службы и к ним приближался   мой дедушка Александр.
- Слушай, Элеке (так звали его на чувашском). Все видим, как тяжело тебе с маленькими детьми и хозяйством. Там у церкви несчастная женщина рыдает, идти ей некуда, ни с чем оставили бедную, какое горе. Разорили семью, проклятые.
 Пойду, сразу решил дед. Поговорю, мне и самому деваться некуда.
Дед сам рос сиротой и нянчиться с его детишками было некому. Может, Бог послал мне помощницу? - мелькнула мысль.
Дедушка подошёл и увидел не женщину, а молодую старушку – измученную, сгорбленную, с изнеможённым лицом. Она даже глаз не поднимала, смотрела  в землю. Поэтому дед её не разглядел, она тем более.
Меня Элеке зовут, я вдовец. Жена моя умерла, и на руках у меня трое маленьких детей. Пойдём ко мне. Если не понравится, можешь уйти в любой момент.
У неё выбора не было. Она повернулась к церкви и покрестилась в благодарность за то, что её кто-то свыше услышал. Затем без слов, мотнула головой в знак согласия и, опустив голову, пошла за дедом.
Когда молча посмотрела на его детей, душа её застонала, стало обидно за своих, и сердце надрывалось от мучительной боли.
 Она задержалась в доме деда не потому, что ей здесь понравилось, а из-за трагической безысходности.
Хочу сказать, что дед был не из бедных, имел ларёк с товарами для рукодельниц: ткани, ленты, тесьму и всевозможные женские украшения.
Думаю, что дед с первых дней её жизни в его доме разглядел в ней прекрасную во всех смыслах женщину: трудолюбивую, умную, красивую, хозяйственную и смиренную. Дедушка старался понять её, жалел и не обижал неосторожным словом.
      Да, у обоих была беззаветная любовь, которая дарила счастье, но принесла и неимоверные страдания. У розы есть шипы, без них она не бывает розой. Если хватать её грубо, можно поранить руку, потому надо подойти бережно, чтобы цветок подарил красоту и благоухание. Дед, видно, знал, что любить, значит быть осторожным, уважать другого, принимать его целиком, и красоту, и трудности. Постепенно жизнь начала налаживаться, и у них появилась доченька, которую нарекли красивым именем Роза как надежду на новую жизнь вместе.
Помните, они с мужем в саду под яблоней закопали клад. Со временем Праски поделилась с дедушкой о спрятанном в земле кладе - целое ведро немецких серебряных талеров).  Безлунной и безмолвной ночью вдвоём пошли в её бывший сад выкапывать сокровище. Ошибиться она не могла: та же самая яблоня, но клада там не оказалось. Куда исчез клад?  Откуда   у бывших бедных соседей такие хоромы и справное хозяйство? Факт стал очевиден.
     Потом настали военные времена, и дед, уходя на фронт, строго наказал ей   сохранить детей. Много таскала на своём горбу: мешок картошки в Горьковскую область (это двадцать км от дома), чтобы купить немного соли и сахара. Втихомолку от умирающего от голода брата маленькая Роза грызла кусочек сахара под одеялом. Родная дочка ближе к сердцу - как мы можем осуждать бабушку?
Даже в военные годы Праски ни одного дня не работала в колхозе.  Поэтому у неё не было пенсии, никакой. Деревенским женщинам было не понять отшельницу: как она будет выживать без пая. От Советов она не хотела   ничего: ни трудодней, ни пая, ни пенсии.
В одиночку тянула дом за мужика и бабу: огород от посадки до уборки, брёвна и дрова, и потихоньку лишилась своей прежней красивой осанки.
           Эта женщина появилась в чужом селе не по молодости, а по великой нужде в зрелом возрасте. И сельские женщины относились к ней как к чужой, как к бывшей кулачке, холодно и с недоверием. Вернулся дед с войны, и Праски, как феникс, возрождалась из пепла на глазах всего большого села, вновь становясь некогда сильной женщиной с твёрдым, как гранит, внутренним стрежнем. Сильные женщины, как правило, всегда самодостаточны. В подругах нужды не было, хватало дедушки, и потому вечерами она выходила на улицу только на свою посиделку. Она была немногословна: скажет слово, и всё сразу понятно. Мудрая, она знала, что чаще клевещут на хороших людей из-за зависти. А завидовать тут чему?
    Именно на летних посиделках женщин я случайно услышала, что моя бабушка бывшая кулачка. В библиотеке мне ничем не помогли, ведь везде написано одинаково о «раскулачивании». Дома об этом не рассказывали, и ошибочно поняла, что моя бабушка бывшая кулачка и «враг народа». Я стала её тихо ненавидеть за это. Бабушка это чувствовала и никогда не разрешала мне подходить к кухне, она боялась, что я её непременно отравлю (у меня и в мыслях не было). Она говорила об этом вслух и всегда серьёзным видом, а если бы сказать в шутку, то все бы мы улыбнулись лишний раз. Может быть.
Пусть на кухне помогает, учится готовить. Пригодится ей, просил дед.
Да успеет она еще в своей жизни наготовиться, заступалась она за меня.
          Не укладывается в голове, что бабушка вырастила трёх детей моего дедушки, а потом кормила и обстирывала меня с братом. Бог забрал своих детей и дал вынянчить чужих пятерых как своих. Десятками лет без отдыха, с утра до ночи на посту, но иногда измученное сердце просто не выдерживало   несправедливости и постоянного смирения, и она могла нам с братом об этом высказаться вслух. В такие моменты мы чувствовали себя очень виноватыми и причастными к её несчастной судьбе.
Как-то летом дочка Роза с мужем прилетели с малюсеньким кульком в руках. Это её кровинушка, родной внук Борис. Как суетливо она ждала первую встречу со своим родным внуком, не описать. Какое нам с братом было великое счастье видеть её довольное лицо, но она не разрешала мне близко подходить к младенцу (чтобы не сглазить), а у меня глаза зоркие, и увижу то, что хочу, и издалека. Да, хоть что-то радостное у неё всё же было, родная Роза и кровный внук, которого на каждое лето привозили на деревенскую свободу из далёкого города.
Бабушка открыто эмоции не выказывала, но я заметила, что она обожает дражайшего внучка, души в нём не чает, хотя внук частенько ерепенился. Самообладания не теряла и метод наказания не применяла совсем. В тайне от нас с братом баловала вкусностями: завела «сладкий мешочек» для Бори в чулане, и тот вкрадчиво и незаметно туда проникал. Вы же тоже знаете, что у меня зрение рентгеновское, и не утаишь ничего, даже не пробуй. Вынуждена признаться, мне было нелегко выцыганить хоть кусочек чего-нибудь вкусненького у жадненького мальчишки.
Самое для меня интересное: как они смогли договориться о мешочке без меня, если «переводчик» у них я, а говорили они на разных языках. Значит, смогли, всё же родненькие они по крови. Внука отправляли на отдых к нашей бабушке, а он был чрезвычайно смел и любопытен, посему мне вменили в обязанность быть телохранителем этому шпингалету с утра до ночи. Короче, так каждое лето и без изменений.
 Я ему декламировала «Дядю Стёпу» С. Михалкова перед сном в сенях (там летний шатёр от комаров), и он умудрился за лето выучить на слух эту книжку. Хваткий какой, читать он не умел, но книгу знал наизусть.  Золотой внучек у бабушки, на радость ей, слава Богу.
Раскрою душу: как-то ночью у него заболел зуб от секретных бабушкиных конфет. Бедный, сильно всхлипывал. Чем помочь? Я забежала в избу, сразу на кухню, при лунном свете из окна нашла бабушкину настойку и предложила больному сделать глоток спасительного зелья. Сказала «глоток», а он слушался меня в такие минуты, подержал на больной стороне и заснул до утра. Видите сами, я и лекаркой по совместительству у бабушкиного внучка успешно «работала» и всегда безвозмездно. Ох, и незавидная у меня судьба.
                             Конец первой части