– Жениться! – настаивал на своём Белогородько, вскочив из-за стола и не переставая стучать блюдцем по столу. – Да, пойми же ты, Иван Петрович, если женщину исключить из нашего примитивного обывательского бытия, то и смысла в нём никакого не останется. Вот, посмотри на того, кто стоит перед тобой как лист перед травой, – в это самое мгновение руки хохла были разведены в стороны, а не упёрты в боки, как прежде. Хорькову даже показалось, что это какой-то народный танец перед ним исполняется, – жизнь прожита, а предъявить в качестве результата её нечего, абсолютно нечего! А женишься, так хоть какое-то оправдание существа своего у тебя будет: жена, например, там, бог даст, дети пойдут…
– Да какие дети! – не выдержал Иван Петрович, тоже вскочив из-за стола. – Ей 47 лет!
– Ничего, – Михайло Васильевич сделал вид, что не заметил сердечных волнений друга, – да будет тебе известно, что Сара родила Исаака в 90 лет! В этом уж ты не сомневайся, Иван Петрович, мне ли, бурсаку, этого не знать?
Под гнётом неопровержимости библейских фактов Иван Петрович медленно опустился на своё место и в бессилии замер, уставившись взглядом на меленькое пятнышко на скатерти неизвестного происхождения. Пятнышко навело его на тоску, он вспомнил своих родителей: разорившегося из-за карт, а после спившегося мелкого помещика и его дворовую девку. Хорьков был незаконнорожденный. Рука его потянулась перекреститься по старой памяти, но не решилась. В присутствии друга, такого же православного, как и он сам, Иван Петрович почему-то постеснялся сделать это, уж слишком это всё, по его мнению, осталось в детстве. Единственное на что он осмелился, так это прошептать одними губами: «Царствие небесное», да и то, прошептал так, чтобы ничего разобрать было нельзя.
Однако дотошный Белогородько что-то там такое разобрал.
– Ты чего там бормочешь? – пристал он. – Уж не молитву ли?
– Господь с тобой, – ответил приятель и стал водить рукой перед собой, как бы разгоняя навязчивые видения.
– Нет, мой дорогой Иван Петрович, – с тяжким вздохом продолжил Михайло Васильевич, – повторяю тебе, наше дело безнадёжно, как говорят в народе, наше дело – труба. Никакая баба, никакие чувства нас уже не спасут. Растратили. Растратили мы жизни свои на мелкие поскудные делишки, на пошлые романчики с замужними дамами в вуалях, а теперь думаем, как бы нам в тёплой постельке да желательно рядом с вдовой белошеей и полногрудой конца света дождаться, да чтоб непременно с кухаркой и блинами?! Тьфу, пакость! Не выйдет, Иван Петрович, не выйдет!
И Белогородько для верности даже пальцем погрозил.
– Не понимаю, – тряс головой Хорьков.
– Чего ты, друг мой любезный, не понимаешь? – переспрашивал его приятель.
– Не понимаю, чего ты мрачный такой, чего ты за сегодня вот уже второй раз нас хоронить собираешься?
– А чего же ты предлагаешь: нам вновь родиться и окреститься что ли?
– А хоть бы и так! – тут глаза Ивана Петровича вдруг загорелись тем самым огнём страстного жизнеобладания, который в нём так нравился Михайло Васильевичу и которому он втайне завидовал.
– И чего же мы в таком случае? – в моменты сомнения, а не насмешливости, Белогородько говорил уже не так складно. – То есть я хочу спросить, на что же мы жизнь свою вновь обретённую потратим?
– А на то и потратим, на что ты давеча говорил: про результат, про пользу Отечеству и обществу! – заключил Хорьков и даже слегка по столу кулаком двинул.
– Чаю! – закричал в переднюю Белогородько.
Чаю не подали. Белогородько от страстного воодушевления своим товарищем совсем позабыл, что они с ним уже давно одни в доме, и что здесь, в скромном жилище его, отродясь прислуги не было. Два раза в месяц за скромную плату приходила к нему колченогая Варвара, сорокалетняя баба, чтобы постирать да в комнатах прибрать. Ещё в девичестве она вместе с двумя другими сёстрами в Москву отправилась, чтобы работать. Сёстры устроились: одна в театре служила, другая – в публичном доме, только младшенькую Варю бог уберёг – танцуя как-то в Яру, она ногу сломала, а доктор московский дрянь оказался, оттого кость и срослась неправильно. Кстати, от этой словоохотливой Варвары Михайло Васильевич и узнал о связи своего друга с вдовой Марией Аркадьевной по фамилии Лисичанская.
– Давай для начала губернатора застрелим, – с места в карьер предложил Хорьков.
– Как застрелим? – теперь настала очередь Белогородько быть застигнутым врасплох.
– А что? – Иван Петрович говорил нервено, при этом поглаживая свою остроконечную бородку. Его вытянутая долговязая фигура на этот раз вид имела романтический, в чём-то даже роковой. – Ты же сам говорил, что Его превосходительство – хам, без преувеличения, мерзавец, негодяй, говорил, что его на дуэль, к сожалению, нельзя вызвать.
– Нельзя, – подтвердил Белогородько.
– Так можно его подкараулить на прогулке, допустим, – шаг за шагом в своей голове Иван Петрович воображал политическое преступление, – и не целясь раз-два из пистолета – положить конец этой гадине!
– Отчего же не целясь? – спросил Михайло Васильевич.
– Да потому что бог и без нашего старания в него пулю направит. Это же не губернатор, это же позор, так, кажется, ты говорил?
– Ну допустим, что позор, – согласился Белогородько. – Только с ним охрана, ты видел, какие держиморды с ним повсюду ездят да позор этот прикрывают? Не успеешь и пистолета выхватить, как тебя скрутят и в каталажку засунут. Э, не, брат, если бы это так просто было, их давно бы уже всех перестреляли. Нет, губернатор – это тебе не тетерев, да и мы – не охотники. Помню, по весне чайка залётная (откуда она только взялась?) цыплёнка заклевала, так я, грех сказать, за ружьё! А ей как будто этого и надо, кричит на меня, не улетает. Я думаю, вот нахалка, и давай палить, шагов с десяти, наверное, да куда там, – мимо…
– Ну тогда царя взорвём! – если Хорькова охватывала какая-нибудь разрушительная идея, его уже было не остановить.
– Эка хватил, царя!
– Да, царя. – Иван Петрович казался неумолимым в своих прожектах. В решительности он снова двинул кулаком по столу. – Ты же сам говорил, что он по сравнению с человеком никто, бледная моль, поганка, говорил, что он никакое не Его Величество, а Его Ничтожество…
– Ну говорил, – в задумчивости, как тумане, кивал Белогородько..
– Так что нас в таком случае останавливает? Почему мы не можем сделать так, чтобы растоптать, растереть эту моль в порошок, в пыль, а лучше, чтобы и пыли не осталось!
Отвечая на скептический взгляд собеседника, Иван Петрович ещё больше разъярился:
– А что?! Соберём адскую машину. Сядем на поезд до Санкт-Петербурга, утром обойдём столичные достопримечательности, а после обеда в гостинице «Англетер»… бабах(!) где-нибудь на Английской набережной или на Фонтанке, глядишь, и нет у России больше государя-императора… только его и помнили…
– У России нет государя? – не поверил в подобный исход Михайло Васильевич. – А что же тогда есть?
– А ничего нет, – Хорьков ответил без раздумья, одной только интуицией, – свобода…
В отличие от своего друга, Белогородько был человек не радикальный, склонный к рассудительности, а не к порыву. Он думал, думал какое-то время, а потом спросил:
– А этот адский механизм, который мы, как ты говоришь, соберём, он нас самих-то не разорвёт, пока мы в твой Санкт-Петербург ехать будем?
Хорьков не знал, что толком ответить, он в адских механизмах не разбирался, но, сколько себя помнил, всегда мечтал жить в столице, однако из-за недостатка средств не мог себе этого позволить, а раз не мог, то следственно и «прозябал», одно слово, в этих провинциях…
– А знаешь, Миша, я, пожалуй, и так в Санкт-Петербург поеду, без всякой там адской машины, без всякой цели. Буду гулять каждый день по Английской набережной, по Фонтанке, бродить по каналам… Надоело здесь. Эта служба постылая, эти вдовы в чёрных платьях, эти старухи богомольные, эта вечная степь надоела. Знаешь, хочется города большого, невероятного, чтобы кругом дворцы и парки, и театры, и трактиры, и заграничные артисты, и ложа в опере, а в ложе…
– …экая девица в белом платье да с розовой лентой, – в своей скептической манере закончил Белогородько, – и тут даже не надо быть «окаянным Шерлоком Холмсом», как ты давеча выразился, чтобы назвать её имя.
– Ты прав, ты тысячу раз прав, мой дорогой, мой единственный друг Миша, – на этот раз слёзы застилали глаза Ивана Петровича, – только ты один в этой глуши способен понять меня, мои чувства. Ты вот всё время говоришь о борьбе, о нашем долге перед Отечеством, перед обществом, и ты знаешь, мой друг, я тебя в этом поддерживаю, но порой, пойми, просто руки опускаются без этого белого платья, кажется, всё на свете бы отдал… да только некому это всё отдать-то… да и нет ничего…
Гость Белогородько тихо заплакал, в то же самый момент хозяин дома недовольно, как бы нехотя закряхтел:
– Брось, слышишь, не стоят они этих слёз твоих, Ваня, не стоят…
– Не сердись, не сердись, Михайло Васильевич, – Хорьков попытался взять себя в руки. – Это я так, глупо расчувствовался, как мальчишка... Я сейчас, я вот что думаю… коль уж не суждено нам поехать в Санкт-Петербург, да и пропади он пропадом вместе со своими львами и беломраморными лестницами… мы с тобой вот что, мы статью напишем, вели, Миша, пожалуйста, чернил подать…, – от волнения и Иван Петрович позабыл, что они одни остались этой ночью, как и позабыл, что прислуги у товарища его в доме никогда не было, – мы статью напишем и отправим её за границу, в Лондон, пусть там напечатают, пусть хоть там правду люди узнают, как тяжело здесь, как дышать здесь нечем, как сказать нельзя никому то, что думаешь, потому что за слова, за одни только слова кандалами стращают, за стихи или за пьесы крамольные – так одна дорога – в Сибирь! Как кругом одни эти, которые «как бы чего не вышло», которые только и шепчутся по углам, а стоит им начальство завидеть, так они перед ним готовы на задних лапках пританцовывать, словно зверушки в цирке…
– Ну-ну, успокойся, – Белогородько подошёл к другу и обнял его. – Ты прости меня, это я зря всё затеял, одним словом, зря я тебя раздразнил…
[justify]– … и про русский народ, Миша, про русский народ тоже напишем всю правду, какой он мерзавец, какой вор, подлец, лентяй и пьяница,
