(*)
– Поприличнее ничего не могла выбрать? – это мне Волак вместо приветствия. – Знала же, что на камеру будем работать? Знала.
Я остановилась, почти не удивленная таким приветственным словом. В последнее время он и правда изменился. Формат нашего Агентства превратился в шоу, но мы ведь могли ещё помогать людям? Могли. Но Волак вёл себя так, словно мы и впрямь вели какое-то развлекательное мероприятие и были актёрами. А ведь он мне обещал поначалу, что всё будет так, как прежде – просто ребята вроде Робба будут тихонько ходить за мною, пока я работаю и снимать то, что можно.
И поначалу так и было. Волак очень радовался, говорил, что с нас не требуется популярности, что наш спонсор всего лишь не доиграл в детстве и будет ставить в наши ролики какую-то рекламу, а на этом всё, больше ничего не ждут.
Даже прибыли!
Но понемногу всё менялось. Не знаю, может наш спонсор решил, что мы слишком дорого ему обходимся, а может быть Волак решил вспомнить, что он когда-то был моим шефом и наставником, но придирки нарастали. Сначала я говорила без таинственности с людьми.
– Ты профессионал, – убеждал Волак, – ты должна их пугать.
– Я должна им помогать, – напоминала я, понимая, что очень скоро мои нервы не выдержат. – Они напуганы мёртвыми, которые, если ты забыл, и сами в ужасе от своего положения и зачастую даже не помнят ни кто они, ни где они!
– Я не упрекаю, – тогда Волак шёл ещё на попятный, – не упрекаю, Ниса! Просто хочу сказать, что ты должна быть… ну на камере не видно всего эффекта, понимаешь? Через камеру такое ощущение, что вы просто диалог ведёте!
– Так это и есть диалог! – огрызнулась я. – тебе что, огненные шары нужны и вспышки молний?
– Это не пугает, – Волак поднял руки, примиряясь, – просто не пугает. Подумай над тем, чтобы говорить как-то иначе.
– И погромче, – вставила Марта, которую, кажется, когда-то предупреждали, что со мной вообще не стоит разговаривать.
– А у тебя, милочка, права голоса нет, – я даже не обернулась на неё, и проигнорировала напряжённое сопение.
Но трещина появилась и ширилась. Причём, конфликтовала я всё чаще именно с Волаком, что было обиднее всего и Мартой, которая внезапно решала вмешаться, хотя кем она в принципе была меня даже не интересовало – какая-то девчонка со стороны, взятая для монтажа и съёмок!
Робб и Филло мне таких хлопот не доставляли. Они тихо снимали, выстраивали свет, выкладывали, и не комментировали ни мою манеру говорить с людьми, ни манеру «вести шоу», хотя, откровенно говоря, какое, к чёрту, шоу? Я помогала как и прежде мёртвым. Ну заодно и живым избавиться от соседства с мёртвыми. Всё остальное не было для меня важным. Приятно было получать перевод на карточку после каждого «выпуска», но, опять же – работа есть работа. Я бы предпочла, чтобы всё было как раньше – и Агентство, и никаких камер! Но мы банкроты и я когда-то сама уговаривала Волака не сдаваться.
Он и не сдался, за что теперь мне же и выклёвывал мозг чайной ложечкой. Но сегодня он был определённо не в духе.
– Я всегда хожу в тёмном, – напомнила я. Конфликтовать перед заходом в дом не хотелось. Во-первых, это влияет на собственную уязвимость. Во-вторых, это дурная примета. В-третьих, в кои-то веки у меня было мирное настроение.
Но надо же было всё испортить!
– Это балахон какой-то, – с отвращением заметил Волак, ткнув в меня пальцем.
Испортили. Это было уже за гранью. Но я предприняла последнюю попытку:
– Волак, мне в этом удобно и я всегда в таком ходила.
– Камера полнит, – вставила Марта, которую я даже не спрашивала. – Балахон выглядит как пятно.
– Вот, послушай человека! – Волак поднял палец, словно бы провозглашая слова какой-то там Марты истиной, – она умеет работать со светом и изображением. Ниса, могла бы и посоветоваться.
– И краситься надо, – продолжила Марта. – Лицо слишком белое.
Она уже глядела на меня через камеру, и, наверное, имела право на мнение. Вот разница была только в том, что мнение должно быть интересным, а мне оно не было интересным. Я пришла работать.
Но теперь уйду.
– Да пошли вы все! – я не закричала, даже не хотелось ругаться. Усталость от придирок, отнимающих силы и время, навалилась на мои плечи. – Снимайте сами. Я хотела работать, а не вести нелепое шоу, отмеривая как и чего я говорю. Это не помощь людям, а цирк.
Волак ещё долго ругался. Даже бросился следом, чтобы обвинить и упрекнуть, уговорить и даже как-то извиниться, наверное, но я давно ему говорила, что за физической формой надо следить, а он не слушал. Так что мне не составило труда сбежать. Пусть снимают без меня, пусть делают любое шоу!
Возможно, одной будет проще. Зачем мне, в сущности, Волак? В посмертие я хожу сама, с людьми говорю сама. Единственное, я делаю это не всегда вежливо, но если я смогу и постараюсь, может быть, мне вообще никто не нужен? Не нужна ничья помощь. В отличие от той семьи, которая сегодня нас не дождалась.
Но я приду завтра. Извинюсь. Скажу, что я теперь сама по себе и что никакое шоу в её доме не пройдёт.
Странное дело – впереди путь был трудным и раздражающим в своей неопределённости, а настроение у меня улучшилось и даже усталость как-то прошла. Да, может быть Волак и прав, и надо было послушать его советов, но почему я должна делать то, что мне не нравится? Я уже молчу, что если я буду пугать людей в разговоре, то я не только не добьюсь от них никакой искренности, но ещё и призраку не помогу.
Плевать на живых, они разберутся, у них много защиты. Чем мёртвые-то виноваты? Тем, что какой-то там Волак хочет более популярное шоу?
***
– Я думала, вы придёте командой, – заметила женщина, открывая двери. Она была бледна, выглядела больной, но при виде меня улыбнулась. – Мы вас ждали вчера.
– Техническая накладка, – ответила я, проходя в дом, – и с первым, и со вторым. Команда – это я. А вчера нас было ещё много, извините.
Женщина застыла, непонимающе глядя на меня, потом какое-то осознание всё же пришло к ней, она кивнула:
– Я вас понимаю. Меня в своё время очень вежливо и настойчиво попросили из проекта. Причём перед презентацией, представляете? Я тогда была молода, глупа, думала, что может быть так и надо – всего лишь специалист… разве может специалист быть среди начальства и защищать идею?
Она махнула рукой, мол, дела прошлых дней, самой смешно.
– Я сама ушла, – объяснила я, – мне не нравится идея прыжков перед камерой. Есть люди, есть дом, есть призрак… и всё это должно быть тайной.
– Так даже лучше, – она улыбнулась, – я боюсь камер. Глупо, да?
Я пожала плечами. Откуда я знаю? Я ничего не знаю о живых, они не тревожат меня пока не умрут.
– Называйте меня Хеленой, – попросила женщина, снова слабо улыбаясь, – пожалуйста, мне так будет проще рассказать всё как есть, и хорошо, что вы одна. И что без камер тоже.
Пожалуй, это и правда хорошо. Волак требовал, чтобы я пугала людей? Люди и без того напуганы. Плевать на шоу. Плевать на эффекты и вид на камере. Это ненастоящее. Настоящее живёт здесь, в разговоре людей живых о мёртвых.
***
– Сначала я списывала всё на кошмары, – рассказывала Хелена и голос её был тихим. Я успела подумать, что на камере он наверняка звучал бы плохо. – Не знаю, есть ли у вас дети, но у детей бурная фантазия… я решила, что Стефа могла увидеть что-то в книге или по телевизору и как-то это…ну обработать, что ли?
Хелена смотрела просительно, словно надеялась, что я подтвержу её слова, что это возможно. Вот только из-за детский кошмаров к таким как мы… впрочем, теперь уже я, не обращаются. Значит, фантазии тут не имеют места.
– Я спросила кого Стефа хочет позвать на день рождения, а она начала кричать, что не хочет, чтобы женщина, что живёт в её комнате, была там.
Я подавила раздражённый вздох. Не хочет же Хелена меня убедить, что это был первый раз, когда её дочь сообщила, что в её комнате кто-то или что-то есть? Просто людям удобно списывать на кошмары и воображение, пока есть такая возможность. А нам потом разгребать. Люди боятся смерти и всего, что с нею связано, и это та причина, по которой ни одно Агентство вроде того, что держал Волак, не будет никогда популярно и окупаемо.
Сумасшедшим быть проще, чем жить в мире, где за тобой следуют мёртвые.
– В комнате никого не было, – продолжала Хелена размеренным, бесцветным голосом. Наверное, она уже пережила тот момент, когда всё пережитое кажется правдой, теперь она была как будто бы наблюдателем собственных действий и, должно быть, даже поражалась в глубине души тому, как ей в голову пришло лазить под кроватью, да за шкаф, чтобы найти ту, кого нельзя было найти.
Но это ничего не принесло Хелене. Она снова решила, что женщина, обитающая в комнате дочери, это всего лишь воображение.
– Потом были странности, – продолжала Хелена. – У нас во дворе есть пруд… видите?
Она указала рукой в окно. Я кивнула. Пруд я приметила ещё тогда, когда Волак выговаривал мне за балахон. Просто на автомате. Надо было смотреть куда-то по сторонам, лишь бы не на него, чтоб не разрыдаться от обиды, досады и разрушенного доверия.
– Стефа сказала, что там вода была зеленой, – Хелена нервно потёрла руки. – И что там было тело. Этого она уже не могла увидеть по телевизору, понимаете? я ведь контролирую что она смотрит!
– Верю, – спокойно согласилась я, не вдаваясь в подробности, что контролировать Стефу она может, а вот контролирует ли кто-то так тех детей, с которыми Стефа общается? Но да ладно, это вопросы живых. Свои же вопросы я уже почуяла давно. Едва ли не
