переступив только порог этого дома. – Хелена, давайте к сути. Почему вы обратились к нам?
К нам… к нам, которых больше не будет. Я сбежала как последняя истеричка, не отстаивая себя и свою правоту. Может быть и надо было спорить, объяснить свою позицию, но за годы я поняла, что бегство – это не всегда слабость, иногда это очень хороший способ сберечь время и нервы.
– Понимаете… – Хелена замялась и сразу поспешила заверить: – я не сумасшедшая!
– Бывает, – согласилась я. – Так что же вас побудило к действиям?
Иными словами, почему ты, добрая женщина, решила перестать валить всё на детское воображение?
– Это случилось ночью. Я услышала как Стефа кричит… я бы даже не поняла, что это она. Голос был такой изменившийся. Не её голос. Понимаете?
Понимаю. Призраки иногда отнимают голоса у живых. Правда, живые в это время должны быть в ослабленном состоянии – либо спать, либо болеть, лучше чем-то таким, чтобы температура была повышена и бредовое состояние подкралось к человеку быстрее, чем он это заметил. Человек живой должен быть ослаблен, а человек мёртвый, напротив, должен быть в полной силе. Он должен собрать много сил, много памяти. Иначе – для чего ему говорить? Для чего красть голос?
Всем известно, что смерть – это шок, который отнимает почти всю память. Редко-редко призрак может потом вспомнить что-то из жизни, но и то не всё и обрывочно.
– И что вы слышали?
– Она повторяла одно и то же. Постоянно. И всё время чужим голосом. Это глупо звучит, правда?
Глупо звучало только то, что Хелена сама считала всё это глупостью и при этом обращалась ко мне, к специалисту. Но не могла смириться и толком рассказать.
– Что повторяла?
– Это не твой дом, Маргери. Это не твой дом, Маргери, – Хелена ответила мне шёпотом и даже обернулась вокруг, чтобы убедиться, что никого нет. Впрочем, это не могло помочь.
– И что вы сделали? – ясно, Хелена испугалась, услышав что-то нереальное и теперь ищет объяснение в том, что всё-таки сглупила.
– Я… – Хелена покраснела, – вы будете осуждать меня. Но поймите. Я просто не была готова, я…
– Что вы сделали? – я не осуждаю живых, мёртвых тоже не осуждаю. Это не мои стихии. Я работаю с фактами.
– Я закрыла уши, – Хелена обхватила голову руками, в глазах её стояли слёзы стыда. – Я знаю, что не должна была. Я знаю, что должна была побежать к Стефе, чтоб успокоить…
Она задохнулась в собственном стыде, задёргалась, стараясь побороть рыдания. Я молча смотрела за нею. Это меня не отвращало, не пугало, не вызывало никаких эмоций. Боятся все на свете. Никто никогда не скажет заранее как он отреагирует на настоящий страх, который нельзя объяснить, который сильнее всякого сердца. Кто-то героически бросится спасать, кто-то потеряет сознание, а кто-то будет бояться так, что не посмеет подняться к дочери.
– Я сидела так минуты две, наверное, – сказала Хелена, совладав с собою. – Потом всё стихло, я пошла наверх. Я переселила себя. Пошла, хотя ноги дрожали. И там никого не было. Но оставаться было страшно. Всё это было слишком страшно, понимаете?
Я кивнула. А что ещё оставалось? Не мне с этим жить, а ей.
– Я могу поговорить со Стефой?
– Со Стефой? – Хелена испуганно взглянула на меня. – Зачем?
Затем, что она знает больше твоего, интеллектуалка альтернативная!
– Она может мне рассказать важные детали, – ответила я вежливо, подобрав к предыдущей мысли более мягкую форму.
Хелена воззрилась на меня с недоверием. Ну конечно, как самой ребёнка оставлять, так пожалуйста, а как профессионалу поговорить дать, так нет уж?!
– Я не смогу помочь, если не буду знать больше, – с нажимом произнесла я, снова подобрав более мягкие слова. Оказывается, не так сложно, просто надо сначала думать, а потом говорить.
Хелена медленно кивнула, сдаваясь.
***
– Она всегда стоит здесь, у окна, – отрапортовала Стефа, ничуть не удивившись ни моему приходу, ни вопросу. Нет, какая-то настороженность в ней оставалась, как и полагается четырехлетнему ребёнку, который столкнулся с чем-то неожиданным и оказался практически один на один с этим.
Хелена стояла тут же, рядом, как верный страж, хотя и запоздалый. Она с ужасом взглянула на угол у окна, отшатнулась.
Ну что ж такое? У неё что, совсем выдержки нет? При ребёнке-то зачем? Пугает только!
– И сейчас она здесь? – спросила я. Я не умею общаться с детьми, но стараюсь обращаться к ним как к взрослым. К тому же девочка явно более соображающая по моей части, чем мать.
Стефа не ответила словами, только кивком. Ясно – боится. Но оно и неудивительно, я её понимаю.
– Она тебе что-то рассказывала?
– Сказала, что тут есть пруд. И вода в нём была зелёная и там было тело, – буднично, словно говорила о самых обычных вещах, сообщила Стефа. Впрочем. Для неё это уже стало рутиной. Она не находила помощи и искала спасения в том, чтобы не бояться происходящего.
– Это было её тело?
– Что вы себе позволяете? – всколыхнулась Хелена. – Задавать такие вопросы моему ребёнку?
Нет, так дело не пойдёт. Она мне не даст всё вызнать у девочки. Да и ладно, не нужно.
– Вы правы, прошу прощения. Вы позволите мне побыть здесь одной? Я попробую связаться с этой женщиной.
Хелена нахмурилась, потом, видимо, вспомнив, как сама испугалась, отступила и потащила Стефу прочь из комнаты, буркнув, что надеется на моё благоразумие. Наверное, это тоже попытка защититься от неизведанного. Тем более, сейчас с нею дочь и у Хелены нехилое такое чувство вины перед нею.
Но в тишине работать проще. Я подошла к углу у окна, выглянула… да, пруди правда хорошо виден. Что ж, дело за малым. Надо просто прикрыть глаза, представить, как выцветает мир, как становится серым, расплывчатым.
– Это твоё тело было в пруду? – спросила я, когда ощутила краем глаза движение возле себя. – Ты не похожа на утопленницу.
Воздух зарябил сильнее. Призрак стояла рядом. она была тут дольше, чем я, но только сейчас я могла её увидеть.
– Это была Маргери, – приглушённым, как и всегда у мёртвых, голосом ответила она.
– Кто такая Маргери?
Я обернулась. Теперь мы стояли лицом к лицу. Мёртвая и правда не походила на утопленницу. Более того, ей даже удалось сохранить черты лица вполне человеческие, что говорило о том, что смерть её была не внезапной и не повлекла какого-то особенного уродства, как то бывает от воды или удушья.
Рот мёртвой открылся, но она ответила не сразу, словно набирала воздуха:
– Моя дочь.
– А тебя как зовут?
У призрака была хорошая память и хороший вид. Образцовый практически!
– У меня нет имени. Больше нет. Моё имя выбили на каменном надгробии.
– Да у тебя и дочери больше нет, – напомнила я, – если она утонула.
– Она не утонула! – громыхнул призрак и это было очень странно, потому что звук, хоть и был попыткой ярости, всё равно потонул в сером облаке посмертия. – Она утопилась. Назло всему. Всем. Отомстила.
Мёртвая отвернулась от меня и снова стала смотреть в окно. Я хотела задать новый вопрос, но она уже заговорила сама и голос её шёл ко мне как через облако ваты:
– Я запретила ей уезжать с ним… актёр, что за профессия? Сегодня есть, завтра нет. И что за мир вокруг него? Женщины, много женщин. Она бы с ним страдала. Я заперла её, чтоб она не уехала, чтоб пропустила поезд, не пришла… она вылезла в окно, прямо из этого окна спустилась. И утопилась мне назло.
Мёртвая на миг отвернулась от окна, взглянула на меня сохранившими призрачную ясность глазами, точно проверяя всё ли я слышала, и сразу отвернулась к окну.
– Её уже нет, – сказала я, – её давно нет. Тут живут другие люди. Вы пугаете их. Вы пугаете маленькую девочку, которая тоже дочь, понимаете? представьте, чтоб вашу дочь кто-то пугал в её детстве. Вы бы этого хотели? К тому же, ваша история уже кончена. Вы мертвы. Ваша дочь мертва. Ваше место не здесь. Оно там, где бесконечность и ничто. Здесь для вас ничего не осталось.
Мёртвая не сразу ответила. Я решила, что она размышляет, но она всего лишь загляделась на пруд.
– Я знаю, – наконец ответила она. – Я знаю, что я мертва и моя дочь тоже. Мне жаль эту девочку. Я бы не появлялась… моя дочь вон там.
Она протянула призрачную руку к окну. Я взглянула. Нет, не видела я её дочери, но почувствовала как подрагивает водная поверхность.
– Тогда вода цвела, – продолжала мёртвая, – Маргери утопилась. Она умерла, решив, что не может без него, а я не смола без неё. Я и сейчас не могу. Она не я. Она слаба и её сила ограничена водой и гневом. Она даже не помнит почему умерла. Но помнит, что здесь её дом.
– Маргери, это не твой дом, – процитировала я. – Это вы говорили, да?
Мёртвая глухо рассмеялась:
– Пришлось, да. Мне жаль. Мне правда жаль эту девочку. Она славная. Я ей стараюсь не мешать. Но тогда Маргери хотела войти, а этого нельзя допустить. Она даже не помнит кто она и почему… она не помнит, знаете? А я помню. Я не могу впустить её. Тут живут другие люди. Она напугает их.
– Вы здесь охраняете их? Живых? – уточнила я. Это было что-то новенькое. Призраки ведут себя по-разному, но обычно всё равно сдаются смерти.
– Нет, это вторично, – возразила мёртвая. – Я наказываю себя. Вы думаете, я случайно стою здесь? Мне жаль, что здесь комната этой девочки и что я её пугаю. Но только отсюда я могу так ясно видеть этот
