- Господи, они опять дерутся. Что вы не поделили? Адам, поговори с детьми. Хватит тебе разговаривать с твоим невидимым Боссом
- Авель ответь первым. И не смей плакать, ты уже не мальчик.
- Отец, он отобрал у меня нож. Я так долго делал его.
- Зачем тебе нож, Каин? Почему ты молчишь?
- Чтобы приносить жертву…
- Жертву? Кому?
- Твоему Боссу…
- По-твоему, она Ему нужна? До сих пор он обходился без всяких жертв.
- Без жертвы, он не хочет слышать меня.
- И что ты можешь сказать Ему такого, чего бы, Он не знал?
- Я хочу попросить…
- Просить? У Босса? У тебя есть я, твой отец. Я твой Господь, проси у меня, и я дам все, что у меня есть.
- Отец, у тебя этого нет.
- Чего?
- Ты не можешь сделать меня главным.
- Над чем? Над твоей землей, в которую ты бросаешь семена?
- Над братом.
- Вы мои дети и я люблю вас одинаково. И вы для меня равны.
- Вот поэтому я хочу приносить жертву Боссу и просить…
- Ты хочешь прыгнуть через голову?
- Я хочу… когда тебя не станет… хотя ты еще совсем не старый… когда тебя не станет, я хочу быть главным. Хочу быть первым, хочу быть первым, как ты.
- На это у меня нет слов. Авель, что ты на это скажешь?
- Отец, мне все равно. Пусть будет, кто ему мешает. Мне достаточно, что я могу разговаривать с овцами, и они меня понимают. Они дают мне молоко и шерсть. Для этого мне не нужно первенство. Пусть себе забирает. Только пусть отдаст мой нож и сделает себе другой.
- Да будет так.
***
Я вышел из цирка. Вернее, меня как нагадившего на паркете кутенка, выставили за дверь. Разве что хвост не прищемили, хлопнувшей за спиной дверью…
Вот тебе и «инспекция»!
По моим ощущениям, пробыл я в помещении цирка что-нибудь около часа. Но это только по ощущениям – на улице было совсем темно, и холодный ветер не благоприятствовал прогулке при луне. Да и луны не было видно. Зато звезды… звезды - хоть окунайся в них. При свете этого океана звезд, мне удалось кое-как найти дорогу через завалы мусора, до ближайших фонарей.
Я шел по улицам, не оглядываясь по сторонам, мечтая поскорее добраться до гостиницы, до своего угла. Я надеялся, что там, в номере, где все стало привычным и… где, наконец, меня ждет мое яблоко, я сумею привести в порядок… собрать из хаотического нагромождения сегодняшнего, хоть какой-нибудь мало-мальски «объяснительный реализм».
На той же, скорее всего единственной в городе афишной тумбе, снова висела афиша. Та же афиша.
ЦИРК ПРИГЛАШАЕТ
Единственное представление!
Смертельный аттракцион!!
«СТРИП-СТРИП-СТРИП!!!»
Всемирно известный иллюзионист
ТОМАЗО ГИПОТАЛАМУС
(Греция)
Я только что был в цирке и собственными глазами видел, что он не работает. Как может состояться представление, когда цирк не работает?
И вдруг меня осенило - нужно быть последним кретином, чтобы не сообразить, наконец, что эта афиша, на этой тумбе, на этой площади, в этом городе, существует только для одного меня. И все, что со мной происходит, начиная с жаркого и душного июльского утра в Москве, скорее всего моя собственная фантазия, каким-то невероятным, как любая фантазия, образом воплотилась в этом Городе. И с самого начала я должен был понимать это. Я смутно догадывался, что это так все и есть, но при этом еще присутствовали какие-то сомнения.
Но вот появилась афиша. Появились Пифия и этот Жофрей, и все приобрело какой-то нехороший оттенок. Не нравятся мне эти фантазии. Не мои они. Не мог я такого придумать. Завтра, конечно же, эта тумба снова будет пустой, можно не сомневаться.
Я решил немного поэкспериментировать. Ногтями отковырял нижний левый край афиши и оторвал длинную косую полоску бумаги с несколькими буквами. Вполне хватит, чтобы посмотреть в номере, что станет с ними после полуночи.
Толчка, даже вибрации земли я совершенно не ощутил. Я успел только отступить на шаг от тумбы, как вокруг нее пробежала по асфальту ломаная трещина, и тумба почти бесшумно провалилась под землю. Не исчезла, как следовало ожидать, а именно провалилась!
Осторожно подошел поближе и попытался заглянуть в образовавшуюся дыру. При свете ближнего фонаря дальше двух-трех метров ничего не видно.
Я не слышал, как подъехала «полуторка». Из кабины вышли два мужика в рабочих комбинезонах. Подошли, уставились на яму, о чем-то тихо разговаривая между собой.
- Во! Работенки подвалило. Эй, парень – это уже мне - смотри, не свались, доставать никто не будет. Закурить есть?
Я вздрогнул от неожиданности и отошел подальше от ямы. Полоску бумаги засунул в карман и достал сигареты. Закурили.
- И что теперь будет? – спросил я чуть сдавленным голосом.
- А ничего не будет. Сейчас щит положим, а утром заплатку поставим - бетоном зальем.
- И часто вот так?..
- Теперь редко, а вот раньше… Ты что, парень, не здешний?
- Командированный.
- А чего тогда шляешься по ночам?
- Шел в гостиницу.
- Вот и иди себе. А за курево спасибо.
- Ну, я пошел. Спокойной ночи. Только один вопрос можно?
- Давай свой вопрос.
- Как вы так быстро приехали? Яма только минуты две-три как появилась, а вы уже здесь?
- Позвонили. Минут двадцать назад.
- Тогда еще этой дырки не было.
- Не морочь нам голову… не нашего это ума дело. Позвонили – мы приехали. И все. Саныч, открывай борт. Слева, кажется, был щит два на два…
- Спокойной ночи.
Я не успел услышать ответ – наступила полночь. Машина и рабочие просто исчезли, а на месте ямы появилась серая «заплатка» уже застывшего бетона.
А что с клочком афиши? В кармане пусто, как я и ожидал. Нет, все это явная чертовщина и мистика.
Итак, будем считать, что сегодня четвертое августа семьдесят второго года. Я еще на год «повзрослел» – десятый год мне пошел. Что-то я уже помню из того времени, например, мультик «Ну, погоди», сериал «17 мгновений весны». В третий класс перешел с одной четверкой. Еще мне купили взрослый (на вырост) велик «Украина» по случаю успешного окончания. Кажется, все. Надо идти спать. Утром будем думать, что делать дальше.
Да, вот еще – «домашнее задание» от Пифии – Рита. Это было гораздо позже… в году… восьмидесятом. Точно – олимпиада была.
Это была низенькая скамеечка под «грибком» детской площадки. Я вдруг очень явственно увидел самого себя, просидевшим там, под этим «грибком» всю ночь напролет. Ждущим и дождавшимся, наконец, когда выйдет из подъезда Рита.
Впервые, я увидел ее в метро. Было совсем немного народа в вагоне, но я почему-то встал именно перед ней, держась рукой за поручень и даже слегка касаясь ее открытых до середины бедра ног. Мини тогда были в моде. Я, не отрываясь, смотрел в разрез полупрозрачной нейлоновой кофточки и никак не мог оторвать взгляда от ложбинки между грудей, уходящей под бюстгальтер в неизведанные бездны. Наконец, я поднял глаза, увидел слегка закушенную нижнюю губу… потом глаза чуть насмешливые и такие… такие темно-зеленые. Впервые, я не отвел взгляда от них – меня просто не стало, я в них растворился без остатка…
Она вышла на «Библиотеке». А я превратился в маленькую собачонку, которая в толпе боится потерять хозяина и жмется к его ногам. Я шел за ней в трех метрах, как привязанный, плохо соображая, куда иду, и что со мной происходит.
Очнулся только тогда, когда перед моим носом захлопнулась дверь подъезда. Через полминуты я зашел в подъезд и, затаив дыхание, слушал, на каком этаже остановится лифт. Потом выскочил во двор и долго с непонятной надеждой искал в окнах шестого этажа…
Это продолжалось несколько дней. Я просто «поселился» у нее во дворе. И стоял вот такой же июль. Я целыми днями ждал ее появления и чуть не падал в обморок, когда удавалось увидеть ее. Потом была ночь, которую я провел под «грибком», под утро окончательно окоченев.
И вот рано утром, она вышла, поманила меня пальцем, и когда я подошел на негнущихся «ватных» ногах почему-то вдруг со злостью почти крикнула: «Брысь, малявка! Чтобы я тебя здесь никогда не видела. Отвали по-хорошему»…
Ей было около тридцати. Мне уже шестнадцать.
А дальше?
Дальше действительно ничего не было. Я пришел домой и завалился спать. Дальше была сплошная проза.
