А что если не идти? Не ходить в цирк совсем? Ни завтра, ни… вообще. Перекантоваться как-нибудь еще месяц, дождаться «своего времени», и уж тогда только пойти. Что-нибудь от этого изменится?
Ну, не хочу я участвовать в игре, которую мне явно навязывают, не хочу.
Подошел к столу и сразу же обнаружил… это меня доконало окончательно.
Яблоко! Его не стало! Я уже привык к мысли, что в номер никто не заходит, хотя бы потому, что для всех в этом городе его как бы и не существует, что это единственное мое убежище. Выходит, что и здесь я сам себе не хозяин. Что же это делается – кто мною распоряжается? Кому нужно, чтобы я снова начинал выходить из себя, терять голову, совершать бредовые поступки?
Я плюхнулся на кровать, долго и тупо смотрел на пустую тетрадку, на которой еще совсем недавно лежало яблоко. Мне даже казалось, что я вижу след от него. Вот, последняя ниточка, еще как-то связывающая меня с той… другой, бывшей жизнью, оборвалась. Захотелось есть. Вспомнил, что с самого утра ничего не жевал. Но уже не было никаких сил ставать и смотреть, что осталось у меня из съестного. Кое-как снял туфли, и как был в одежде, завалился спать. Даже свет не погасил.
Проснулся утром сильно помятый и разбитый. Проснулся оттого, что в дверь постучали. Вставать не хотелось, а потому даже не пошевелился, лежал тихо и слушал. Некто постучал деликатно еще раз, потоптался за дверью, потом громко вздохнул и ушел.
В желудке тоскливо. Сигарет осталось две штуки, да и те поломаны, перед сном не догадался вытащить пачку из кармана рубашки. Попробовал подробно вспомнить свое посещение цирка – ничего хорошего не получилось – так, ерунда какая-то, будто и не со мной было. Да и было ли? Может, приснилось все? Да, нет, дипломата нет, где-то там, скорее всего, где сидел в амфитеатре, и оставил. Ну, и черт с ним – в конце концов, никуда он не денется, да и шифра замка кроме меня никто… яблока жаль, конечно. Очень! С ним я не чувствовал своего одиночества, потому что это Она… уж лучше бы съел… не так обидно было бы.
Утро чистое, ясное. На тополе за окном несколько желтеющих листьев появилось – скоро осень. Начал в уме считать – получилось, что в 2003 я буду 4 сентября, то есть через месяц. Господи, долго-то как…
Будем жить дальше. Но в цирк сегодня… да и завтра тоже… а лучше еще и послезавтра – не пойду. Тоже, придумала же – «домашнее задание». Ну, была щенячья влюбленность. Ну, и все. Не первая, да и не последняя… пока…
Пока - что? Не заводись с вопросами, опять тараканы в голове заведутся.
Пифия. Что она говорила о суде, о защите… о моих проблемах? Нет у меня проблем. Мне бы только выбраться отсюда, а там… там, все будет, должно быть отлично. Она же сказала, что ждет. Этого довольно.
Я все же сделал усилие и поднялся. Еще усилие понадобилось, чтобы привести себя в порядок. После душа почувствовал себя гораздо лучше, а голод заставил выбраться из номера.
Уже направлялся в ресторан на завтрак, когда дежурный администратор в вестибюле меня окликнул.
- Вам письмо. Просили вручить сразу, но вы спали, так что получите теперь.
- Спасибо. Кто принес письмо?
- Смеяться будете – коза! В кошелке на рог повешенном. Такое здесь вытворяла – умора. Пока вилок капусты не смолотила, не могли от нее отделаться. В цирк ходить не надо.
- Надо же. Из цирка верно и прислали?
- Да цирк-то наш, одно название.
- А скажите мне еще, пожалуйста, какой номер комнаты, в которой я остановился?
- Это… как бы вам сказать… просто комната без номера, для приезжих на сутки. Завтра в этом номере будет другой клиент жить… или через несколько дней, когда как.
- Получается, что… понятно. Еще раз спасибо за письмо.
- От дамочки вроде – духами пахнет, не козой.
- Очень даже может быть. Вот только обратного адреса нет.
- Значит, обратный адрес не нужен, сами должны знать. Я так думаю.
- Удивительная у вас проницательность.
Расшаркался любезностями, сунул самодельный треугольный конверт в карман и пошел завтракать.
После завтрака почувствовал себя вполне сносно и отправился гулять. Купил на последние деньги пачку сигарет, закурил и настроение заметно улучшилось. Решил пойти в парк.
И уже находясь в парке, вспомнил о Насте. Сколько же теперь ей? И где она теперь может быть? Быть может, уже институт закончила, вышла замуж…
Я выбрал безлюдное местечко на берегу озера и сел на низенькую скамеечку, вырубленную из целого ствола дерева. Гуляющих было совсем немного – несколько мальчишек невдалеке пускали по воде «блинчики», да пара колясок с детьми и мамашами под тенью деревьев. И только теперь достал письмо. Понюхал зачем-то. Духами не пахло. Сверху было написано – Саторинск, гостиница, Мышкину Н.Л.. Распечатал письмо. Внутри обнаружил один листок, исписанный убористым угловатым и сильно наклоненным вправо подчерком. Вместо обратного адреса одна буква «Ж». Начал читать, с трудом разбирая заостренные кверху крючочки. Вот это письмо.
Милостивый государь мой! Светлейший князь Николай Львович!
Ваше Сиятельство. Пишет Вам раб Ваш, холоп, недостойный целовать землю, на которую ступала Ваша нога. Ради всего, что Вам дорого, примите миллиард извинений за тот прием, что по сущему своему холопскому недоразумению, так необходительно принял Вас. Сущее недоразумение, уверяю Вас. Готов понести любое наказание, чтобы загладить свою вину. Соизвольте собственноручно высечь меня на конюшне. А если не хотите пачкать ручки, то извольте - сам себя готов высечь до бесчувствия. Не признал, ей-богу, не признал, обмишурился. Ибо устал ждать Вас, Ваше Сиятельство. Когда долго ждешь и теряешь терпение, то всякое в голову лезет. К примеру, кто я такой, безродный холоп, чтобы его почтил своим приездом Ваше Сиятельство в забытой всеми и вся захолустной местности. Более двадцати лет, согласитесь, Ваше Сиятельство, это довольно много, известный срок. Уж и перестал ждать, потерял всякую надежду, за что и готов понести справедливое наказание.
Не сочтите за дерзость, падаю ниц перед Вашей Светлостью и молю об аудиенции. Крайне необходимо, если позволите, целовать Ваши ручки недостойными своими губами. Только необходимость предостеречь Ваше Сиятельство от посягательств на Вашу драгоценную жизнь, заставляет меня прибегнуть просить посредством письма Ваше Сиятельство. Инсинуация же такова, что мне необходимо проинформировать Ваше Сиятельство о том, что творится во вверенном мне помещении цирка. Еще совсем немного, и ситуация выйдет из под контроля. И тогда Вашему здоровью, боюсь сказать, Вашей жизни, будет угрожать смертельная опасность. Позвольте намекнуть, что это касается Ваших наидрагоценнейших воспоминаний.
Приниженно умоляю Ваше Сиятельство почтить своим вниманием верного раба своего, в шесть часов пополудни у центрального входа во вверенное мне Вами помещение цирка.
Еще раз миллиард извинений
наипокорнейшего раба
Вашего Сиятельства.
Директор цирка
Ж.
P.S. Не извольте беспокоиться, дорожный сак Вашего Сиятельства находится под моим неусыпным наблюдением и будет Вам передан в целости и сохранности при встрече.
Прочитал несколько раз и ничего не понял. Выходило, что этот Жофрей и есть директор этого странного цирка?
Я, кажется, начинаю привыкать, что все происходящее со мной, наполнено необъяснимым пока смыслом, понять который мне крайне необходимо. Хотя бы для того, чтобы моя поездка оказалась ненапрасной. Может быть, как раз в цирке мне и объяснят все эти странности моего пребывания в Городе. Не Жофрей, так Пифия. Хоть кто-нибудь – мне теперь уже все равно.
Еще раз перечел письмо. На этот раз оно не вызвало «изжоги», и даже, как будто стало и понятней. И эти витиеватые фразы и обращения теперь уже позапрошлого века, не так уже оскорбительно действовали на психику… Понятно, что за всем этим витийством кроется заведомая ложь и изощренная издевка… право же, я понимаю это, но…
У меня часов нет, упущение явное. По солнцу примерно полдень. Не было сомнений идти или нет. Я даже готов был тотчас же и пойти. Но сразу же сам и остановил себя – что я там буду делать возле цирка битых шесть часов?
Отправился в гостиницу и пообедал. Ел быстро и жадно, как будто перед этим неделю голодал. Потом поднялся в номер, и лег отдохнуть на пару часов. Заснул буквально через минуту.
Говорят, что дневные сны, да еще на полный желудок – пустое. Не знаю, но, только внезапно проснувшись, я осознал уже себя сидящим на кровати в холодном поту. Сам сон тут же растворился, осталось ощущение только что закончившегося кошмара, безотчетной тревоги и ужасной тоски. Сначала яблоко, теперь это. Минут пять пытался успокоить самого себя, уверяя, что это всего лишь сон, что такого в реальности не может быть по определению. Но тупая боль в затылке и почти животная, необъяснимая тоска, и непонятно к чему относящаяся фраза – «опоздал…» - остались. С тем я и встал.
